Mortuo ergo sum: На смерть Гейдара Джемаля

5 декабря этот мир покинул Гейдар Джемаль. Когда я читал биографию немецкого философа Иммануила Канта, меня поразило и восхитило то, насколько действия Канта коррелировали с его собственной философией. Часто бывает так, что философ, да и вообще человек говорит одно, а поступает совершенно иначе. Мысли и поступки Канта не противоречили друг другу. Рационалист до мозга костей, мысли его всегда были последовательны, как и его действия; цель для Канта всегда стояла выше обстоятельств.

Джемаль был совсем другим человеком. Абсолютным иррационалом. Давний друг Гейдара по Южинскому Игорь Дудинский как-то назвал Дарика (так они в Южинском любили звать Гейдара Джахидовича) "ленивым человеком, которому все абсолютно пофигу и писать он не рвался". Эта пресловутая иррациональность Джемаля пройдет сквозь всю его жизнь. Когда мы упомянули в Циолковском при Цветкове о намерении издать собрание сочинений Гейдара Джемаля, Цветков посмеялся и сказал, дескать, удачи, ребята, ибо работать с Джемалем невозможно, в силу его иррациональности, вечном откладывании (писать Джемаль начал очень поздно, да и сказать "писать" - сильно, ибо Джахидовичу, похоже, лень было брать в руки даже перо и "Ориентацию" он начитывал Дудинскому), не слишком щепетильном отношении ни к своему времени ни к чужому. Джемаль жил в "своем" времени, особом. Но, похоже, эта черта объединяла весь Южинский. Возможно, ее имел ввиду и Дудинский, когда в том интервью сказал о странной "Идее Южинского", которой был зачарован Гейдар.

В связи с последним небезынтересно будет заметить, что "трех мэтров" Южинского плюс Дугина объединяет не только яркая иррациональность, но и некая отчужденность от мира сего, не менее яркая интроверсия. Всех их, Мамлеева, Головина, Джемаля и Дугина. Это люди "в себе", работа для них это в первую очередь работа над собой. Измени себя и изменишь мир - это про них. Каждый из них любит быть один, любит скрытность, любит беречь и накапливать энергию, а не расходовать ее на толпу.

Гейдар Джемаль умер и похоронен в Казахстане. Он не захотел, чтобы его тело везли в самолете в Москву. Хотя он и имел право быть похороненным на Новодевичьем кладбище, где лежит его дед, последней волей Гейдара Джахидовича было быть похороненным в одиночестве, вдали от родной Москвы, в предгорьях Тянь-Шаня, рядом с теми загадочными местами, которые Гейдар считал особенными в своем энергетическом и мистическом значении.

Памир, 80-е

Первый раз Гейдар попал на Памир, в Таджикистан в начале восьмидесятых. Затем он побывал там еще несколько раз, один раз с Владимиром Гузманом, написавшим после этого замечательную книгу про свое путешествие. До Гузмана Джемаль таскал на душамбинском кладбище тяжеленные каменные могильники - "по червонцу за смену". Владимир предложил Джемалю выгодный бизнес: торговать коранами! Дело в том, что при советской власти в Средней Азии и на Кавказе полностью были уничтожены все экземпляры корана. Если кому и удавалось сохранить копии, то это было крайней редкостью. Поэтому идею о торговле коранами Джемаль воспринял с энтузиазмом, и на следующий год, Джемаль и Гузман отправились в Душамбе с первой партией. Торговля пошла так успешно, что вскоре толпы ишаков, нагруженных коранами, отпечатанными в Таллине, на родине Гузмана, колесили по всей Средней Азии, снабждая туземное население заветным божественным откровением.

Вот из таких странных, спонтанных и иррациональных событий и состояла вся жизнь Гейдара Джахидовича. После Памира про Джемаля ходило много противоречивых слухов, где он побывал и куда вступал. Имелось ввиду его паломничество, "зиярат" в святые, исмаилитские места и, в частности, посещение знаменитого мавзолея Хазрати-Бурх, в котором он, якобы и прошел инициацию возле Черного камня с оттиском человеческой ладони. Говорили и о тарикате Накшбандийя, и об ордене Ходжагон, и о Черном ордене SS и о других не менее странных и любопытных вещах. Это все уже не важно. Важно то, что Джемаль смог преодолеть и суфийскую метафизику и европейскую философию и, во многом благодаря Южинскому и Памиру создать свою оригинальную философию и метафизику, возвращая нам те смыслы, которые он провел через свободные просторы Крыши Мира и метафизические откровения Южинского.

В Южинском Джемаль познакомился с ключевой фигурой своей жизни, с Юрием Витальевичем Мамлеевым. "Это был новый мир...", - будет годы спустя вспоминать Гейдар. Юрий Витальевич, будучи сильнейшим интуитом и визионером (возможно, большим, чем Головин, но, ходят слухи, что все-таки меньшим, чем Провоторов, с которым Джемаля Мамлеев так и не познакомил), убеждал Гейдара Джахидовича в том, что Логос не может описывать все. Что есть области, в которых он бессилен. Конечно, Мамлеев был образованнейшим человеком и имел солидный опыт в философии (Мамлеев преподавал индуистику и восточную философию в институте), однако это его убеждение было чисто интуитивным. Джемаль же, интуиция которого имела всегда другой порядок, посмеивался над этими наивными для него высказываниями Мамлеева. Будучи на тот момент гегельянцем и панлогистом, для Джемаля не существовало ничего вне Логоса и логики. И вот, однажды ночью, у Гейдара, как он позже выразится, произошло "интеллектуальное озарение", после которого он понял, что весь панлогизм это просто чушь собачья. "Я понял что есть некое Великое Существо, которое объемлет все состояния Логоса, но оно абсолютно несвободно и распято внутри самого себя. И шанс есть только у тех, кто находится на отражениях этого Существа, находящихся на таком удалении от него, когда появляется возможность десинхронизации, но, вместе с тем, на такой близости, чтобы еще сохранялась архетипическая аналогия. Потому что, если десинхронизация будет идти дальше, обнаружится полный бессмысленный хаос."Джемаль записал свое видение (с ударением на "е") на нескольких листах "серо-желтой бумаги фиолетовыми чернилами" и изложил вечером этого же дня свое прозрение Мамлееву. Юрий Витальевич упал на колени и закричал: "Теперь вы наш!!". С этого дня началось духовное преображение Джемаля. С этого дня и вплоть до своей смерти Гейдар Джемаль мыслил в новой методологии понимания реальности, которую он прорабатывал и оттачивал вплоть до своей смерти.

Степанов, Дудинский, Головин и Джемаль, 70-е

Уже после своего интеллектуального озарения он познакомился со второй ключевой фигурой в своей жизни, Евгением Головиным. Головин был фигурой не менее иррациональной, чем сам Джемаль. Более того, Головин сам в своих текстах не раз с яростью обрушивался на современную цивилизацию, стоящую, по его словам, двумя ногами на принципе "рацио". Головин страшно пил. Конечно, пили тогда в Южинском все. Пили страшно. Сам Дудинский рассказывал как они квасили с Джемалем, сочиняя "Ориентацию". Все это было. Сейчас многие язвят по поводу "ведения нездорового образа жизни" участниками Южинского. По большей части занимаются этим с позиции либо Минздрава, либо Инквизиции. Сложно сказать, какая из этих позиций более убога. Людям, которые получают такой опыт из интеллектуальных озарений, из визионерства, из собственного мистического и литературного опыта, в котором тема смерти витает в воздухе, было попросту плевать на свое тело. Эвола, на вопрос, удобно ли ему его нынешнее положение (после войны барон был прикован к инвалидной коляске) ответил, что ему еще с детства не нравится что у него вообще есть тело.

Аморальность же ведения подобного образа жизни не наших умов дело. Конечно, южинские были не "раскольниковские наполеоны", но все что там делалось и все что делалось вне его, все это было нужно. В Южинском царил гоголевско-мамлеевский дух русского безумия. Бог им судья.

После Памира философский крен Джемаля сместился в сторону ислама. Задачей Гейдара Джахидовича стала новая методология и концепция, которая позволила бы "отобрать дискурс у жрецов и отдать его кшатриям" - тем, кого Джемаль считал подлинным вершителям истории. "Моя задача", - скажет в конце своей жизни Гейдар, - "это произвести революцию в понимании того, что такое перцепция, гнозис, дискурсивные технологии. Проще говоря, создать методологию мысли как действенного инструмента свободы, сначала внутренней, затем экзистенциальной, затем политической. Свобода для меня никогда не была механической возможностью выбора, но лишь абсолютным противостоянием внутреннего внешнему".

Знаменитое фото с Басаевым и Хаттабом, 90-е

Кем же был Гейдар Джемаль? Обычно, задающие подобный вопрос, мыслят черно-белыми красками. У таких людей и интуиция слабая, и слабое понимание возможной широты личности. Именно такой, огромной широты личностью и был Гейдар Джемаль. Лекции и статьи Джемаля находили отклик у противоположных по взглядам, мнениям и дискурсу людей. Джемаль мог прочитать лекцию и о Бароне Унгерне, которым Джемаль скрыто восхищался, он мог написать о смысле расизма и национализма с высоких, метафизических позиций, он мог прочитать глубокую лекцию о скрытых смыслах истории, о противостоянии воинов и жрецов, о совершенно изысканной конспирологии, о палестинцах или евреях, об особой роли Турции, о геополитике Евразии и евразийцах, о просмотренных им фильмах и американских сериалах (типа Breaking Bad, который он очень любил), о героях Достоевского, о Женщине и женщинах, о каббале, о метафизике войны - и все это он делал с потрясающей, только ему одному присущей глубиной мысли.

Я знаю людей, которые полностью поменяли свои взгляды на жизнь благодаря Джемалю. Один из них мне сказал буквально следующее: "Джемаль показал и доказал мне, что белое - это черное, а черное это белое. До этого я мыслил иначе". Однако Джемаль не просто менял знаки у констант: он, как Сократ, с которым его сравнил его друг Максим Шевченко, своим присутствием, своей фигурой заставлял людей мыслить шире, выходить из своих этнических, религиозных и мировоззренческих гетто. Сложно сказать, сколько людей приняли ислам благодаря Гейдару Джемалю, как это сделал тот же Шевченко.

Подводя итог его яркой и противоречивой на события жизни, Гейдару Джемалю хочется задать три главных вопроса: был ли он кшатрием, был ли он русским, был ли он, в конце концов, мусульманином?

Был ли Гейдар кшатрием? Конечно, вся эта кастовость, вместе со всеобщим смешением, даже несмотря на продолжающуюся актуальность индуистских гун, в прошлом. Сам Джемаль, будучи очень смешанным в своей этничности субъектом, уделял происхождению очень серьезное внимание. Гейдар имел русские, азербайджанские, татарские и многие многие другие корни. Говорят даже, его первой женой была еврейка, та самая Лена Джемаль, которую можно увидеть в герасимовских документалках про Головина, родившая ему сына Орхана. Несмотря на это, Джемаль был стопроцентным русским, даже вернее будет сказать, московским русским философом. Это не был человек восточной ментальности. Это был европеец до мозга костей. Русский из него примерно такой же как из Познера. То есть скорее они, в придачу с Головиным, больше французы, нежели русские, каким является, к примеру, Дугин. Только Джемаль выше ценил своего любимого писателя Достоевского, а Толстого считал врагом русскости, а Познер, напротив, считает Толстого выше, а Достоевского "очень плохим человеком".
Кшатрийство Джемаля - это кшатрийство пера. Интеллектуальный джихад. Джемаль мечтал застать при жизни революцию в России. К сожалению, не получилось. На вопрос Познера, где бы он хотел родиться и в какое время, Джемаль ответил, что в России, в конце XIX-го века, дабы застать революцию. Кое о чем это говорит.

Джемалю повезло родиться в России. Он называл нашу страну "черной дырой" и "царством абсолютного хаоса", где "лихой мужик ходит с топором", в метафизическом плане, конечно. Родись Гейдар где-нибудь во Франции, или в Швейцарии, повторил бы он судьбу Генона? Не думаю. Совершить зиярат на Памир? - да. Прочитать лекцию в Кейптауне? - да. Посетить Мекку? - да. Уехать из Европы в исламский мир? - нет. Важно понять, что такой феномен как Южинский дал понять, что метафизика возможна и в Москве. Поэтому, храня в себе интровертный оккультный огонь, можно жить практически где угодно в какой угодно стране. Но и в этом плане Россия страна уникальная. И Гейдар прекрасно понимал это.

Гейдар Джемаль был специфическим русским исламским интеллектуалом. Его отец был художником, написавшим больше 850 работ посвященных Монголии. В его творчестве, особенно в красках, явно прослеживается влияние Рериха. Скорее всего, и в мировоззрении Джаида Джемаля (именно "Джаида", без "х", которую отец-Джемаль почему-то не любил) так же возможно влияние Дальнего Востока, буддизма. Так или иначе, даже будучи формально приверженцем какой-либо идеологии или религии, ничто так не выдает подлинную веру человека как его творчество.
Кстати с Монголией Гейдара связывает и еще один момент. Джемаль утверждал, что его род был чингизский, восходящий аж к самому Чингисхану, через его второго сына, Чагатая. Можно быть уверенным, что Гейдара, столь трепетно относящегося к своему роду, явно грела мысль, что его род восходит к величайшему завоевателю в истории человечества.
Мать Гейдара была дрессировщицей, приручала волков и тигров. Поэтому маленький Дарик вполне мог оседлать тигра еще в самом раннем детстве. Джемаль любил подчеркивать "кшатрийство" своей мамы, которая могла бесстрашно приручить волков, которые абсолютно не подвергались дрессировке.

И по отцовской и по материнской линии у Гейдара Джахидовича были очень серьезные номенклатурные предки, которые здоровались за руку чуть ли не со Сталиным. В этом плане происхождение у Джемаля отнюдь не кшатрийское, а полностью богемно-советское. Но ведь не родовитость определяет "кшатрийство". Сам Джемаль и при личных встречах любил намекать и на вечную актуальность гун (саттва, раджас, тамас) при рождении человека, и на важность наследственности потомственных солдат наполеоновской армии; но при этом вся важность рода, опять же кажется слишком иррациональной у Гейдара, взаимоисключающей. Сейчас можно сказать, что Гейдару Джахидовичу просто очень хотелось чтобы род его казался довольно грозным, что в крови у него текла "кшатрийская кровь", укрощающая тигров.
Вот таким специфически противоречивым, как и все в жизни московского философа, русским кшатрием пера был Гейдар Джемаль.

Но главный вопрос - был ли Гейдар Джахидович Джемаль мусульманином? И здесь опять же все может показаться крайне неоднозначным. Интеллектуальное становление Джемаля явно не было мусульманским в принятом смысле слова. Но, на самом деле, в радикальном корне своем, каким в корне и является ислам, оно было безусловно строго монотеистическим и, следовательно, мусульманским. Впервые маленький Дарик почувствовал ненависть к Системе, когда услышал по радио совковый лепет о новых победах коммунизма. Подобно Уинстону из орруэловского "1984", он почуял всю лживость окружающего его мира. У каждого из нас был подобный опыт (тот, у кого подобного опыта не было, непонятно зачем читает эти строки). В дальнейшем Гейдар открыл для себя библиотеку своего покойного деда, где познакомился с немецкой классической философией и стал абсолютным сторонником Гегеля и категорическим панлогистом. В дальнейшем, он, как уже было написано, отказался от этого, как в дальнейшем он точно его обозначит, "неоплатонизма" и перешел r радикальной теологии, через которую он объяснял весь ход истории, изложенной в книге "Революция Пророков".

Однако, от бытовой жизни Джемаля до его глубочайших метафизических откровений, у ряда мусульман появляется не одна причина усомниться в исламском дискурсе Джемаля. Как это часто бывает, множество учеников Джемаля, в основном русских, принявших ислам, отвернулись от учителя, сославших именно на искажение самого  ислама Джемалем. В частности, многие недовольны, что в метафизике Джемаля как бы два созидателя, Бог-Аллах и Демиург. И, на самом деле, Демиург создал практически все, что в "каноническом" исламе создал Аллах, а джемалевский Бог якобы стоит вне всего этого, а является некоей точкой, неким другим началом, об которое эта реальность спотыкается. И он своей "бациллой" нетождественности заражает человека, дабы тот "жег глаголом сердца людей".
Это лишь одно из противоречий с "чистым исламом" которым бывают недовольны противники Джемаля. Есть целый ряд и метафизических и этических и бытовых вопросов, с которыми не соглашаются бывшие джемалисты и попросту обычные мусульмане.

Это самая трудная сторона творчества великого философа, коим Джемаль, без сомнения являлся. На наш взгляд, Джемаль вернул не просто исламу, но всему монотеизму его подлинные ценности, его подлинную метафизику, его подлинную этику, подлинный эзотеризм, и, в конечном счете, подлинный смысл, именно такой, какой он у Джемаля - многосторонний, тайный, даже оккультный, при этом явный для тех, "кому Аллах расширил грудь", глубокий и смертельно противоположный тем, кто любит свой архетип.
Противники Джемаля, как правило, это либо бывшие фашисты (а, между нами говоря, фашисты бывшими не бывают), до сих пор питающие раболепскую склонность к идолу-тагуту, либо этнические (в редком случае иные), погрязшие в муфтиятском вонючем клерикализме и адатстве мусульмане, либо еврейские или околоеврейские люмпены, которых Джемаль когда-то обидел правдой, либо просто люди, для которых философский дискурс Джемаля как обертон в их складной композиции, вносящий сбой, которые они стараются побыстрее залатать, как брахман латает метафизическую дыру в сердце раненого откровением, шепча тому, что это лишь его эго...

И вот Гейдара нет с нами. Это великая утрата, утрата одного из самых сильных философов современности, хотя о каких философах вообще сейчас может идти речь!.. Джемаль когда-то сказал, что советская система была хороша тем, что давала советскому человеку столь мощное воспитание, что последний мог взглянуть на мир глазами философа масштаба Гегеля. Таким и был Гейдар Джемаль. Масштаб его мысли поражал, а тех кого не поражал, просто мало с ним знакомы, недостаточно глубоко задумывались над его посылом и его смыслами. Многие видели в нем простого политолога, рассуждающего о Ближнем Востоке. Но это была только одна, незначительная сторона интересов Гейдара Джемаля.

Главной же своей заслугой Джемаль считал революцию мысли. Казалось бы там, где уже и сказать-то нечего, где стоит мощная и всеобъемлющая (воистину всеобъемлющая!) Традиция, которая объясняет все, все миллиарды миров и миллиарды лет, замкнутых в великие циклы, вдруг появляется человек, который, подобно древнему греку восклицает: нет! это еще не все! И переворачивает великую Традицию вместе с Геноном с ног на голову.

Mortuo - ergo sum! Так сказал Гейдар Джемаль на лекции, которую мы организовали в Санкт-Петербурге. Я мертв - следовательно, я есть! Вслед за Декартом, которого Гейдар долгие годы не понимал, вслед за Кантом, которого ему пришлось серьезно пересмотреть после отказа от гегельянства, Джемаль выдает мощную и безумную формулу: я мертв, следовательно, я есть!
Сейчас он мертв. Но есть ли мы, живые? Отложенная в нас смерть свидетельствует, что да, есть и мы. В этом - весь неподъемный пафос философии и метафизики Гейдара Джемаля. В этом - вся квинтэссенция парадоксальности мысли великого философа. Mortuo, ergo sum.

В глубокой ночи без конца и без края 

Я веки смежаю и вижу зарю 

Я знаю, то - зарево дальнего рая

Где я как сухое полено сгорю 

Открою глаза - темнота и - не звука 

Огромен и пуст непротопленый кров 

И пылью алмазной бесстрастная скука 

Ложится на космос как смертный покров 

А в черной пустыне бездумно и гордо 

Вздымаются ели в колючей броне 

Их мягкие кроны их твердые бедра 

Готовы к терпенью и к смерти в огне 

Как елкам в зеленом и сумрачном теле

Мне жить под снегами до знойной поры ...

В их медленных лапах ликуют метели 

А летом целуют их стан топоры. 

Да простит тебя Аллах, брат.

Рецензия на фильм "Нимфоманка" Ларса фон Триера

Может быть многие заметили, что после просмотра фильмов Ларса фон Триера остается какой-то очень странный неприятный осадочек. Интуиция подсказывает, что это нечто по-постмодернистки противоположное античному "катарсису". Но минуточку, а стоит ли у Триера в принципе задача катарсиса?

После просмотра "Нимфоманки" я прочитал комментарии, очень много комментариев к фильму, и поначалу приятно удивился, что понравился этот фильм больше женщинам, нежели мужчинам. Был бы я Отто Вайнингером, непременно бы отметил, как многие комментаторы, что это потому что женщина шлюха по определению. Другие, напротив, обвиняли Триера в мизогинии. Но, все же, почему так распределились симпатии?

Очевидно, мужчины испытывают отвращение, тревогу и беспокойство при просмотре "Нимфоманки" больше чем женщины, потому что в фильме Триер удивительным образом сумел переставить женщину и мужчину ролями. Причем в такой важной вещи как секс, где мужчина вроде бы как хозяин. И вот тут у мужчин забомбило.

Очень забавно было читать мужские комменты, где мужчины пытались как то пошло пошутить над фильмом. Ну знаете, в духе "спасибо, подрочил", "тема сисек не раскрыта" (!?) и прочая банальщина. Известно, что мужчина горазд пошутить о сексе. Особенно на тему порно. Женщина же как-то стесняется, как-то ей не очень приятно говорить о таких вещах. Мужики же назло своим женщинам любят обсуждать порнуху, только дай повод! Поэтому читать эти прекрасные в своей саморазоблачительной убогости мужские комменты без улыбки просто невозможно: мужчины гасят напряжение с помощью юмора, как бы натягивая себе на голову простыню и забалтывая тревогу. Я никогда еще не видел ничего подобного.
Признаться я и сам было запротестовал поначалу, сам почувстовал тревогу, как же так, Ларс, зачем снимать такую мерзость... А потом уже улыбнулся и понял: сукин ты сын, вот это разоблачение!

А что же женщины? Женщина тут заняла место мужчины. И как удивительно видеть, что женщинам это место пришлось по нраву. Конечно, они не стали опускаться до низкой мужской пошлости, и троллить мужиков (noblesse oblige), но вот эти похвальные комментарии в духе "мы то знаем как на самом деле" вызывают не меньшую улыбку, чем мужские оправдания. Женщина как бы воспарила над мужчиной и его пошлостью, и тот теперь смотрит на нее не как раньше на него смотрела женщина, но как ребенок смотрит на взрослую тету, которая чем то влечет его, но он пока не знает чем. Женщина упивается этим превосходством. Чувствует себя Снежной Королевой, возвышающейся на ледяном троне перед Каем.

Это и есть постмодернизм Триера, о котором столь много сказано, и столь мало из сказанного верно: в нем очень откровенно, без модернового лицемерия, без накрахмаленных париков и лжи показываются самые откровенные сцены, разоблачающие самое нутро современного человека.

В фильме очень грубо, по-триеровски, раскрывается тема кризиса любви и секса. Показательна сцена, когда молоденькая Джо после секса говорит своим любовникам одну и ту же фразу: я никогда не испытывала оргазма. И один отвечает: я тебя люблю. Комментарии? :)
И весь фильм пестрит такими тонкими сексуальными моментами.

Отдельно хочется отметить категорию людей, которым этот фильм не понравился просто своей безнравственностью и пошлостью. К сожалению, большинсто из них просто надели маску моралфага, и, будучи девственниками и самообманщиками, пытаются как-то оправдаться перед самими же собой. Этот фильм снят и для них тоже. Перед остальными, у которых с "этим делом" все в порядке и которым просто отвратительна подобная тема, приходиться снять шляпу. К таким людям относится отец Джо, который в детстве учил доченьку любви и добру. Но доченька пошла другим путем. Ну что тут сказать... Не в коня корм, папенька.

Умиление вызывают еще две категории граждан, которые фильм все-таки оценили. Первые - это те, кто как то пытаются осмыслить фильм в плане раскрытия психологических расстройств персонажей. Тут вам и шизотипическое растройство, и деминиция, и циклоидная истеричность и черт его знает что еще. Такие "психологи" как то пытаются разобраться в болезнях персонажей, подробно расписывают диагноз и видят в нем основном посыл фильма. На деле такая зацикленность на психологизме персонажей смысл фильма как раз таки убивает.

Вторая категория это вечно сочуствующие. Это, в основном, конечно, женщины и инфантильные мужчины. Они тоже вроде как такие вот психологи, но более душевные, что ли. Эта категория вообще любят фильмы о всяких расстройствах, о, что называется, пограничных состояниях. У них часто нет оценки фильма, они просто сочуствуют персонажам. Очевидно, и у них самих присутствуют какие-то признаки подобного растройства или им бы этого очень хотелось.

Много писали о "нулевой" художествнной ценности фильма. Это вздор. Изумительный саундтрек, от Раммштайна до Чайковского, очень неожиданное повествование сцен, последовательное проведение одной линии через всю природу человечесвого бытия. Великолепное сочетание несочитаемого: пошлость, душа, наживка, небо, рыбалка, математика, откровение, пенисы, схема парковки, природа, иконы, вагины. Триер.
Откровенные порнографические сцены в фильме не эпатаж и не самоцель, но необходимый и очень важный нюанс, органично вплетенный в ткань сюжета. "Нимфоманка" - провокация для отчужденного сознания, саморазоблачение культуры построенной на сексе. Ваши реакции разоблачают ваши комплексы.
Поэтому такая порнография необходима для выявления, понимания и преодоления того, что нас преследует.

5-ти часовой фильм подарил актерам если не лучшие, то одни из лучших ролей, когда-либо ими сыгранных. Короткий эпизод с Умой Турман, которую даже не узнать поначалу, первый раз позволил посмотреть на Уму как на серьезную драматическую актрису. Без грима, мечей и пакетиков с героином.

Завершающий эпизод трилогии "Антихрист" - "Меланхолия" - "Нимфоманка". Это картины о любви, сексе и воли к смерти. "Нимфоманка", как и кроненберговский "Опасный метод" раскрывает, через переосмысления секса, волю к смерти и перерождению. Ведь секс, по своей природе, это стремление к перерождению, это осознание близости смерти и ее преодолению. И это еще интуиция, что в центре смерти лежит чистое последнее удовольствие. Стремление к оргазму есть стремление к бессознательному достижению некоей цели, но оргазм это еще не конец. Потому что чистое удовольствие лежит за его пределами. По этой причине наиболее противно становится после точки высшего экстаза, потому оргазм не содержит в себе последнего ответа. Следовательно хочется еще и еще. Рождается феномен нимфомании, ненасытности, превращение секса в банальность, диагноз современным мужчинам и женщинам.
"Нимфоманкой" Триер снимает табу, дает нам возможность к переосмыслению секса и смерти.

Без "Нимфоманки" не понять до конца остальных частей триеровской трилогии. Но и без остальных частей трилогии не понять "Нимфоманки". Каждый фильм дополняет другиеки два, смотря один, хочется постоянно возвращаться к остальным, пересматривать их и переосмыслять. Вся трилогия представляет из себя очень тяжелие драмы с крайне тяжелым переживанием и саморазоблачением. Это сильнейшая трилогия режиссера, и одна из самых серьезных работ в истории кинематографа, которая ставит Триера в один ряд с величайшими европейскими интеллектуалами калибра Карла Густава Юнга.

Кинематограф Триера противоположен тому "античному катарсису", о котором было упомянуто вначале. Вектор его творчества направлен в сторону, противоложной "Фонтану" Ароновского. Это и исповедь маски и срывание всех и всяческих масок. И выглядит это гораздо искреннее, истиннее и важнее. И конечно, интересы Ларса фон Триера по-прежнему в области религии и метафизики, а не в похотливой любвеобильности больной женщины. Поэтому откровенные сцены в фильме показананы нарочито грубо, без портящего налета эстетичной эротики.

"Нимфоманка" - крупнейший пятичасовой кинороман, полностью охватить который в одной рецензии было бы делом слишком титаническим и даже неблагодарным по отношению к режиссеру. Разбирать по полочкам все психологические уловки режиссера, все смыслы от самых незначительных до самых крупных, всех персонажей и главы кинокартины это область очень интимного устного повествования. Писать об этом не стоит.

Никогда еще не был так уверен в величии датского режиссера.

РУССКАЯ ЗИМА

Ни один русский писатель не приносил мне столько удовольствия при прочтении как Гоголь. Я прошу понять меня правильно, я говорю именно Удовольствие. Это довольно тонкое национальное чувство, которое Лакан, например, называет по-французски jouissance. Жюисенс. Очень красиво. Вообще-то у Лакана оно связано с оргазмом, поэтому мне оно и кажется сугубо национальным. Очевидно, что русский кончает не как француз. А француз не как японец. Это стало уже давно поводом для пошлых анекдотов. И вот то, что мы читаем у Гоголя, вызывает довольно интимные чувства, связанные с сексуальностью. А как известно, чувство обостряется, когда человек себя сдерживает. Поэтому литература или, вот, музыка, может служить как некая отдушина, интеллектуальный онанизм. Говорят, Гоголь-то так и умер девственником.

Но вообще-то жюисенс у Лакана связано с удовольствием от смысла. Но это не "достоевский смысл". То есть, когда я читаю, как Ставрогин кусает за ухо губернатора, я конечно очень напряжен, но это напряжение не сексуально. Оно связано с мышлением, а не с чувством. Подумайте над этим.

Лакановский jouissance связан с чувством. При этом он фалличен. Значит, это чувство мужское. Ну по Лакану так. То есть, когда я люблю, например, бабу, то я люблю не саму бабу, а то самое жюисенс. То есть я им наслаждаюсь. Россия, это, как известно, баба та еще. Поэтому и гоголевская любовь к этой бабе, любовь такая, трубадурская. Или миннезингеровская. То есть миннезингеру баба сама по себе не нужна. Ему нужна minne. А бабу он найдет в борделе. Minne в борделе не найти, поэтому и нужна ему "прекрасная дама". Упасите меня только от геополитических похотливых аналогий.

Но к концу своей жизни старый жид Лакан понял, что есть-таки и женское, "очень специфическое" жюисенс. У женщин как всегда "все иначе". Женщины жюисенс не понимают, они его чувствуют, переживают, но ничего о нем не знают. Как будто мужики, что до Лакана, что после него понимали жюисенс! Чтобы окончательно не запутаться с этим "багажом наслаждения", старый еврей ввел математические термины. Jφ - это мужской, фаллический жюисенс, а JA - женский, жюисенс Другого. К сожалению, Лакану не хватило жизни, чтобы решить уравнение с тремя неизвестными: мужским жюисенс, женским жюисенс и их отношением. Мне же для его решения потребовалась великая аксиома русского философа Эскобара. Получилось Jφ = JA = HμyNja.

Поэтому Гоголь это конечно самый чувственный, самый сексуальный русский писатель. Писатель de jouissance. Конечно, наши братья могут сказать "Знову москалі нашого Гоголя відбирають!". Но их можно понять. Все-таки с нашими брятьями у нас общие сексуальные проблемы. События на Донбассе это очень хорошо иллюстрируют.

Хорошо было бы так, по-лакановски и вширь и в вглубь произвести деконструкцию такого гоголевского национального наслаждения. Но проклятая русская лень мешает мне это сделать. Поэтому ограничимся лишь этим текстом.

Весьма примечательно, что только так называемые патриоты могут испывать наслаждение от любви к "родине". Потому что нет в русском языке эквивалентов французским словам le patriotisme и la jouissance. Потому оставьте патриотам трубадурскую любовь к России, где нет места любви, в лучшем случае одно minne только. А мы возьмем себе нашу любовь, в которой есть настоящее напряжение, в которой есть полюса, в котором нету никаких ни minne, ни jouissance, ни прочего ненужного эгоизма.

Мы любим Россию по-особому, не надеюясь на взаимность. Оттого что сама Россия нас не любит. И не саму Россию мы любим, как толстую румяную бабу, которая нас может прижать своей мягкой рукой с теплой сиське, а другой по головушке погладить. Перефразируя одного очень религиозного француза: "Наша любовь к России не нуждается во взаимности, поэтому огонь нашей любви никогда не даст дыма".

Россию мы мыслим как ледяное царство, в котором огонь нашей любви не может искать взаимности. Но лед России не даст дыма от соприкосновения с нашим огнем. В России мы ищем то темное ядро, негативным полюсом которого и является русская зима. Позитивным огненным отражением этого полюса в нас самих является ее женская сущность. То есть не Россия сама по себе женственна, а в нас самих и в нашем пламени, как в пламени свечи есть темное ядро, есть наш женский полюс, как некая бездна которая и притягивается ледяной русской стерильностью.

В этом мы видим выход из русской зимы. И это не нацистская, как может показаться, гербигеровская космогония противостояния огня и льда, из которой рождается мир. Это вещь более глубокая и объяснение ее не в этом тексте. Оборотной стороной актуализации этой бездны является Смерть. Кто этого не понимает, найдет в России только свою погибель. 

LAIBACH in TV Tednik: Первое выступление на телевидении (1983)

23 июня 1983 года LAIBACH, одетые в военную униформу, дали интервью в словенском культурно-политическом шоу "TV Tednik" ("Телевизионный еженедельник"). Ведущим и режиссёром этого шоу был Юре Пенгов (который работал на телевидении вплоть до своей смерти в 2013 году, принимая участие в международных журналистских репортажах). Это интервью стало одной из главных причин, по которой группа была запрещена. 15 лет спустя это же самое интервью было показано на выставке в Современной галерее Любляны как один из замечательных примеров культуры выступлений.
Зрителю стоит обратить внимание на "провокативную" манеру Laibach давать интервью. Группа ведет себя как политики, причем их выступление воинственно, но не экстатично. Laibach ведут себя спокойно и сдержанно. Форма Laibach берет начало в оригинальной словенской униформе. Жестко и четко излагая свои мысли, Laibach нервирует публику и лично господина Пенгова своей спокойной манерой вести диалог, будто журналист Пенгов приехал в горячую точку и берет интервью в Штабе у военного командования. Тогдашняя Югославия, уже три года как лишившаяся такого, без сомнения, мужественного человека как Тито, испытавала внутренний дискомфорт из-за потери "сильной руки", объеднявшей Югославию. Только такой противоречивый персонаж как Тито мог руководить таким противоречивым государством как Югославия.

Laibach и Neue Slowenische Kunst, используя художественный опыт русского авангарда и других авангардистских и футуристских движений, развили этот опыт и дали оному название "ретро-авангард". Laibach нашли отражение своего творчества в политике Тито, а политическую ситуацию Югославии - в своем творчестве. Laibach продолжили осуществлять политику Тито в музыкальном исследовании взаимосвязи Искусства и Политики. Само Противоречие Laibach взяли за парадигму отношения к самой Жизни. Впервые появившись на широкой публике Laibach заявили о противоречивой роли Государства, в котором только и возможны противоречия человеческие. Югославская власть посчитала Laibach опасными для югославского общества, потому что сами они не видели противоречия в югославском государственном образовании. 25 июня 1991 года Словения объявила о своей независимости.

Slovenska Zena: Возможно ли, чтобы кто-нибудь позволил в Любляне, первом городе-герое Югославии, молодежной группе носить имя, стремящееся напомнить силой и памятью о горьком Лайбах?

Laibach: Имя выражает материализацию Идеи на уровне энигматического когнитивного символа. Название Лайбах впервые появилось в 1144 году как изначальное название Любляны, города "у ручья" (Bach) и "болота" (Laibach). Оно появляется вновь во время господства Австро-Венгерской монархии, на сей раз как альтернатива уже существующей словенской версии. Лайбах снова появляется и в 1943 году после капитуляции Италии во Второй мировой войне, когда город оказался во власти немцев. В этот период нацисты и Belogardisti (Белая Гвардия) арестовывали, пытали и убивали тех граждан Любляны, кто не верил в победу Третьего рейха. В 1980 году с появлением молодёжной культурной группы, название Лайбах появилось в четвёртый раз, указывая на определённые возможности для формирования политизированного (системно-идеологического) искусства, как следствие влияния политики и идеологии. В этом смысле название суммирует ужас коммуникации между тоталитаризмом и отчуждением, вызванным производством в форме рабства.

Пенгов: Всю историю название Лайбах относилось к чему-то не-словенскому. Вы также носите символику, напоминающую нацизм...

Laibach: В своей работе Laibach в основном используют средства манипуляции провокационного характера и репрессивной власти информации. В первую очередь это средства, пригодные для коллективного потребления, с которыми сталкиваются массы, не хотящие мыслить критически, такие как фильм (как наиболее мощное оружие в долгосрочной и постоянной перспективе влияния на дух). Сюда же мы включаем другие инструменты стратегии пропаганды, которые, в первую очередь, действуют на эмоциональной основе: массовые сборы под открытым небом (рок-концерты), речь (риторическая работа перед микрофоном и камерой), униформа (военные традиции), плакаты и листовки.
В меньшей и косвенной степени мы также используем средства, которые не подходят для коллективного потребления и адресованные к критическому уму читателя, требующие рационально-дускурсивной линии мысли (газеты, журналы, публицистика, литература...).

Пенгов: Я должен сказать, что не могу избавиться от впечатления, что вы напоминаете Гитлерюгенд. Это только провокация или вы несете более опасные бациллы нацистской идеологии? Может ли ваша идея быть названа Наци-панк?

Laibach: И искусство Третьего Рейха и искусство соцреализма стремились к совершенству в рамках новых государственных идеологий в старой классицистской форме человека, базирующейся на принципах гуманистических идеалов. Laibach анализирует отношения между идеологией и культурой на последней стадии, воплощённой в искусстве. Laibach показывает и выражает связь политики и идеологии с индустриальным производством и непреодолимую пропасть между этой связью и духом. Для обозначения этого дисбаланса, Laibach использует все выражение истории. Laibach занимается провокацией мятежного состояния отчуждённого сознания, и объединяет воинов и оппонентов в экспрессии крика статичного тоталитаризма.

Пенгов: Хорошо, значит провокация. Вы знаете как местные словенцы в Австрии боролись за каждое словенское слово, за каждый словенский указатель, и что делали фашисты со словенцами в Триесте? Что вы на это скажите?

Laibach: Laibach интересуют отношения между искусством и идеологией, которые напряжены, дисгармоничны и сублимированы в выразительных чувствах. Тем самым, идейно-систематическая дискурсивность исключается. Наша деятельность выходит за рамки конкретного взаимодействия и мы абсолютно не политическая группа. Следовательно, актуальные политические проблемы в этом смысле нас не интересуют.

Пенгов: А почему вы зачитываете ответы на все вопросы?

Laibach: Такая форма интервью – рубеж понимания, на котором субъект не допускается до притворного невежества и коммуникации через некоммуникацию. Путь его формирования одновременно также является процессом постоянного подавления лингвистических моделей и, следовательно, также и создающих их субъектов. Такая форма сокращает до минимума возможность индивидуальных влияний на структуру самого выражения; это диктуется тоталитарной структурой и понимается как право на непонятность. Следовательно, Laibach постоянно низводит всякую коммуникацию до уровня слова, превращая её в идеологическую фразеологию.

Пенгов: Вы можете рассказать нам что-нибудь о себе? Например, кто вы, каковы ваши профессиональные занятия, сколько вам лет? Все ли вы здесь или вас больше?

Laibach:
Мы – дети духа и братья силы,
Чьи обещания не выполнены.
Мы – чёрные фантомы этого мира,
Мы воспеваем безумный образ горя.
Мы – Первое Телевизионное Поколение.

Пенгов: Откуда это?

Laibach: Это из Апологии Laibach.

Пенгов: Вы были сформированы три года назад в шахтерском районе Трбовлье.

Laibach: Формирование группы тесно связано с ростом современного сознания и новыми социально-экономическими отношениями, функция и значение которых полностью обнажены именно в Трбовлье, городе с богатой революционной и индустриальной традицией. Создание коммунистической партии "Коммуны Трбовлье", крупнейшая забастовка шахтёров, фашистское движение "Orjuna", трагические шахтерские голодовки, невыносимые условия труда, бедность, гонения на рабочих, высокий уровень безработицы и нерушимый революционный дух составляли жизнь предвоенного Трбовлье. Сегодня эти шахтёрские районы меняют свой облик. Современный индустриальный рабочий живёт среди фабрик и шахт, не прикованный больше к своей связанной с горой долиной. Он стал работающим, социалистическим человеком с естественным инстинктом и чувством классовости. Немногие города демонстрируют такие большие противоречия между старым и новым как Трбовлье. Этот город нас выковал и мы продолжим его революционную традицию.

Пенгов: А эти шахтеры и рабочие тоже гордятся вами? Они поддержали вас, когда полиция начала вами интересоваться?

Laibach: Акция в Трбовлье в 1980 году была задумана как испытание бдительности и эффективности органов государственной безопасности, как проект, который должен был прочувствовать позитивное сознание и механизм защиты Красных Районов от вторжения подрывных элементов другой культуры. Таким образом, акция удалась полностью, так как была запрещена в самой своей концепции. Рабочие действовали в соответствии с полицейско-правовым регулированием и подтвердили высокую степень позитивного сознания.

Пенгов: Вы приняли на себя роль "социально-опасного элемента номер один". У вас много последователей?

Laibach: Искусство – это благородная миссия, которая нуждается в фанатизме, а LAIBACH – это организм, цели которого, жизнь и методы выше – по их силе и продолжительности – чем цели, жизни и методы его индивидуальных членов.

Пенгов: Но вы не боитесь, что кто-нибудь захочет вас избить после всего этого?

Laibach: Искусство – это благородная миссия, которая нуждается в фанатизме.

Пенгов: Последнюю успешную провокацию вы устроили в Загребе... (В эфир идет запись концерта). Да, мы посмотрим запись. Отмечу, что Исполнительный Совет Биеннале написал, что вы миновали соглашения на этом шоу, и мы видим отредактированное видео, с вырезанным непристойным содержанием. Пусть публика сама догадывается. (Идет запись с концерта в Загребе).
При всем этом обожании тоталитаризма, поклонению государству, нацизму, сталинизму, иерархии, манипуляции массами, каково ваше мнение о блестящей идее Эдварда Карделя* о том, что ни Государство, ни Система, ни Партия не могут принести счастье человеку, что каждый создаёт свою собственную судьбу?
*[Эдвард Кардель - ближайший соратник Йосипа Броз Тито, высокопоставленный партийный политик и ведущий защитник популярной в рабочей среде, но крайне неэффективной организационной системы "самоуправления".]

Laibach: Ни Государство, ни Партия, ни Бог, ни Сатана. Счастье заключается в полном отрицании какой-либо человеческой индивидуальности и находится в людях, сознательно отказывающихся от своих личных вкусов, верований, суждений. Счастье – это свободная деперсонализация, способность приносить жертвы, отождествлять себя с некой высшей системой, с массами, коллективом, идеологией.

Пенгов: Не потому ли это обезличенное отчуждение от людей и бытовые проблемы людей вокруг нас привели к самоубийствву одного членов вашей группы?

Laibach: Искусство – это благородная миссия, которая нуждается в фанатизме, а Laibach – это организм, цели которого, жизнь и методы выше – по их силе и продолжительности – чем цели, жизни и методы его индивидуальных членов.

Пенгов: Кто для вас является образцами для подражания; откуда вы черпаете свои идеи? Конечно, вы не будете утверждать, что ваши идеи оригинальны?

Laibach: Оригинальность – иллюзия фальшивых революционеров. Нашим основным вдохновением, образцами для подражания, которые по форме являются не моделями, а материалом для манипуляции Laibach, остаётся индустриальное производство, Nazi-Kunst, тоталитаризм, бруитизм, и, конечно же, диско.

Пенгов: До сих пор вы распространяли вашу идеологию, вашу идеологическую провокацию в письменной форме и на редких публичных выступлениях. Тяжело ли вам далось решение познакомить с вашей идеологией полмиллиона простых граждан посредством появления на словенском телевидении?

Laibach: Телевидение, в рамках индустрии сознания (в дополнение к школьной системе), является ведущим создателем процессов единообразного мышления. Телевизионная программа по своей сути централизована одним передатчиком и массой приёмников / потребителей, в то время как коммуникация между ними повреждена. Laibach осведомлены о манипулятивных способностях современных инструментов СМИ (и системе, которая их соединяет), так что полностью использует репрессивную силу медиа пространства в своей пропаганде. В данном случает инструментом является экран.

Пенгов: Если я правильно вас понимаю, вы используете телевидение для вызова; хорошо, мы тоже, и я надеюсь, что это шоу, наконец, заставит людей отреагировать и остановит прямо здесь, в центре Любляны, эти опасные идеи и вселяющие ужас поступки.

Read English Version Here

ДЕПАРТАМЕНТ ЧИСТОЙ И ПРИКЛАДНОЙ ФИЛОСОФИИ: РЕЧЬ МЯСНИКА

Обращение, произнесенное Председателем Департамента Чистой и Прикладной Философии NSK Петером Млакаром 15 мая 1997 года на церемонии открытия фестиваля в честь Любляны, как культурной столицы Европы. Млакар вышел на сцену голым, накинув на себя костюм мясника. Можно представить как отреагировала словенская общественность и главные лица Словенского государства на очередную провокационную выходку NSK. Слушая эту речь, архиепископ Словении покинул своё место в знак протеста.

Достопочтимый мистер президент и ваша жена, уважаемые религиозные и светские власти, почтенный дипломатический корпус, приезжие гости из-за границы, граждане и члены NSK, благородная публика!

Поскольку я смотрю изнутри и вокруг себя, свет падает на меня, и я слышу голос, который говорит: "Знай, что ты стал таким, каким ты являешься, плоть и кровь, животное – для меня, ищущего сексуальное удовлетворение в совершенной женщине, в чёрной дыре. Знайте, что вы утратили серу и электричество, что вы стали неинтересными и тупыми. Эта жилистая креатура и мир такой, какой он существует сегодня, не пробуждают больше во мне никакого реального возбуждения, всё это - в прошлом. А здесь я уже всё отсосал и оттрахал".
Публичные деятели, нужно быть внимательными к этому голосу. Но, между нами, всё ещё проще. Мотыги, лопаты, топоры и клещи, вилки, ножи и отвёртки, помогающие нам в жизни, сломаны и покрыты ржавчиной: политика – это хромая шлюха, от которой ни у кого не встанет, нация мертва, деньги бессильны и неспособны вдохновить современного человека. Финансы – для бедных, но не для таких как мы. Ничто из этого не удовлетворяет требованиям нашего происхождения, сущность которого – живое единство сил, живые вспышки чувства и удовольствия.

Всё же, если недалёк тот день, когда мы будем способны заменить голову тебе, тебе или тебе, омолодить вас в процессе кибер-обработки так, чтобы вы в возрасте ста лет удовлетворили тёлку или сделали ваш коитус в виртуальном мире реальностью, то это не означает, что мы постигли Бога. Мы знаем, что это всё ещё не тот процесс, в котором находится реальное возбуждение.

Что тогда? Нужно сказать, что реальное удовлетворение не будет достигнуто, если мы сначала не потерпим неудачу в устроении дел таким образом, чтобы паника и отчаяние захватили человеческую душу. Реальный мир – тот, который не существует, или он является чудовищем из-за разногласий с реальной жизнью. Этот монстр никак не связан с культурой. Культурой, которая не является искусством. У каждого крестьянина может быть урожай картофеля: это и есть культура. Но что такое искусство, знает только Бог. Нам не нужна культура. То, в чём мы нуждаемся – это Божья мазь терпения. Hominis tota vita nihil aliud quamad mortem iter est*.

Реальная жизнь – вне этой жизни. Она – вне досягаемости абсолютного горя. Она находится там, где зло становится нашим объектом воздействия. Нам нужна эта мазь для такой жизни. Смазанные ею, дорогая аудитория, мы проходим сквозь адские огни в отверстие Небес. Вот почему я говорю вам: смысл, истина всего, лежит в чём-то, что не является ни жизнью, ни смертью. Это – вопрос оргазма.

*Вся жизнь человека – ничто иное как марш по направлению к смерти.

ДЕПАРТАМЕНТ ЧИСТОЙ И ПРИКЛАДНОЙ ФИЛОСОФИИ: ДВА ОБРАЩЕНИЯ В ВЕНЕ, ИЮНЬ 1988 ГОДА

Два обращения Петера Млакара к австрийцам, произнесенные на концерте Laibach в Вене, Kaiser Franz Joseph Reitschule, июнь 1988 года. Обратите внимание, в какой риторической манере оратор обращается к публике. Многие зрители ушли из зала, посчитав речь Млакара оскорбительной. Провокация оратора - задевает беспокойное коллективное бессознательное народа, к которому обращена речь. Такая манера поднимает со дна внутреннее беспокойство отчужденного обывателя, идентефицирующегося со своей нацией. Вырывая и деперсонализируя слушателя путем жесткого насилия методом провокации, оратор показывает суть этой идентификации, вызывая у личности еще большее беспокойство, но оказывющего, путем обретения и повышения сознания, тонизирующий эффект для сильных духом.

I.

Австрийцы!

Вы – германцы. Однако вы также несёте в себе наши семена, и мы здесь, чтобы увидеть, что вас не загнали в норы. Германцы дали вам благоденствие, тогда как мы, элита, дали вам Дух. Помните и остерегайтесь: Дух есть Закон. Поэтому важны не вы, как люди, но важен Его Закон, перед которым слуга преклоняет колени и испрашивает благословление для своей страны.

До нас дошли слухи, что вы боитесь. Это именно то, что должно быть. Тем не менее, несмотря на то, что мы осквернили ваши могилы, у нас нет никаких территориальных претензий. Ваше является также и нашим. Рейх, который принадлежал вам, теперь принадлежит нам. Ваша кровь – это наша кровь. И Дух пьёт её, чтобы утолить свою жажду после завершения работы палача. Именно поэтому мы здесь.

Мы знаем, что у вас есть вера. Но ваше отношение к ней коренится в личных интересах. Вот почему снисходительность Высшего избирает нас, чтобы покарать вас. И если мы говорим, что вы – германцы, тогда мы, словенцы, избраны, чтобы быть сокрушителями в ваших лесах. Именно поэтому мы здесь. И горе тем людям, которые не распознают знаки на нашей коже: они задохнутся от своей собственной игры и засохнут в своей собственной крови.

II.

Ещё кое-что, австрийцы!

Если вы германцы, то вы знаете как повиноваться. Вы знаете, что сила Заповеди – это сила исцеления. Вот почему мы будем запрягать вас в наш плуг, чтобы вы заслужили своё ложе возле одной из наших дочерей. Но остерегайтесь: до тех пор, пока вы не поймёте любовь и сексуальность как труд Божий, вы не должны покидать свои бараки!

Вы философствуете и теоретизируете о нравственности. Это вздор. Вы говорите, что мы лжём. Но вы принадлежите нам. Кто не лжёт, чтобы доставить своей семье радость? Кто не лжёт преступнику, чтобы спасти свою честь и свою шкуру? Мы знаем, и мы говорим вам: там, где грех вызывает у вас мурашки и призывает к побитию камнями, вы найдёте наказание и прощение. Вы заслуживаете и того, и другого.

Австрийцы, вы – нация, и у вас есть страна. Но мы выследили дикого вепря для вас, чтобы вы могли насытить вашу расу. Вот почему отражение Дьявола остаётся в наших глазах с того дня, когда мы похитили у него самую возлюбленную свинью.

Австрийцы! Вы должны получить всё, что мы обещали. Тот факт, что мы собираемся обосноваться рядом с вами, не должен тревожить вас. Это будет только помощью. Но не забывайте, что мы – потомство Духа. И если молоко не будет достаточно сладким, остерегайтесь!

ИЛЬИЧ РАМИРЕС САНЧЕС [КАРЛОС] - РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ИСЛАМ (Отрывки из книги)

Эта автобиографическая книга одного из величайших революционных деятелей XX-го века Ильича Рамиреса Санчеса, которого многие знают просто как Карлоса Шакала, так и не увидела свет на русском языке. Перевод книги был выполнен издательством радикальной литературы Ильи Кормильцева "Ультра.Культура". Книга Карлоса должна была отправиться в печать в 2007 году, но трагическая смерть Ильи Кормильцева 4 февраля сильно пошатнула планы издательства. Точнее она их просто уничтожила. Вскоре после смерти Кормильцева издательство закрылось. 

Жизнь Ильича Рамиреса - это история настоящего радикала, в которой наиболее элементарным образом сплелись воедино религия и революция. Ильич Рамирес Санчес - ярчайший пример носителя радикального сознания: Unsere Geschichte ist eine Geschichte der Kaempfen zwischen die Klassen! [Наша история это история борьбы между классами.]
Это универсальная формула человеческой истории, выведенная в Коммунистическом Манифесте. Поменяйте слово "классы" на "боги" и получите чистую языческую религиозную метафизику.

Сознание, класс, каста (называйте как хотите) Карлоса абсолютно радикально и не терпит никаких компромиссов ни с метафизическим, ни с политическим бытием той эпохи, в которой пришлось творить великому революционеру. Носители такого классового сознания с древнейших времен бросали вызов этой реальности, собственным сердцем чувствуя его лживость, даже тогда, когда само политическое (в том числе тирания) не было таким явным как сейчас. Поэтому носители радикального сознания не только, согласно Марксу, мыслят идеи  в своем корне (radicus - "корень"), но метафизически чувствуют неполноту этого мира, что-то вне его, которое намеренно скрыто социумом от человека.

Радикал - не психопат, не социопат и не мизантроп. За всеми этими терминами общество скрывает то, что всегда бросало ему, социуму, вызов. Радикал это проклятый поэт, авангардный художник, недоучившийся студент-террорист, радикальное сознание повсюду, в каждом доме, в каждой школе, институте, конторе. Иногда радикала можно увидеть в зеркале.

Стезя Ильича Рамиреса - политическая борьба, которой он посвятил всю свою жизнь. Радикал говорит на языке той эпохи, в которой ему выпал жребий жить. Поэтому Карлос поменял язык левого коммунистического радикализма на язык радикального Ислама.

«Я был и остаюсь революционным борцом, а революция сегодня говорит на языке Корана».

И все-таки эта книга будет издана в скором будущем, а пока предлагаем прочитать то, что вышло из под пера Карлоса, но пока так и не увидело свет.

Предисловие к русскому изданию от автора, Ильича Рамиреса Санчеса (Карлоса “Шакала”)

Я прибыл в Москву в 1968 г., за несколько дней до своего дня рождения— 12 октября.Мне вот-вот должно было исполниться девятнадцать лет. Я поступил в Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы. То была пора революционного брожения: движения в поддержку Че Гевары, Мао, Вьетнама, антиколониальные, антисионистские и антиимпериалистические выступления, суровые кризисы биполярного равновесия, от которых выигрывали прежде всего простые люди, а также вспышки подрывной деятельности в странах «реального социализма».

Я приехал в Москву молодым коммунистом и коммунистом же покинул ее 20 июля 1970 г. За это время я стал яснее понимать те внутренние противоречия, которые двадцатью годами позже привели к краху СССР и развалу социалистического лагеря — посмертному торжеству Лаврентия Берии...

  

О Михаиле Горбачеве справедливо говорят, что он отец «гласности» и «перестройки». Обе эти меры были необходимы, чтобы довести до логического завершения культурное преобразование одряхлевшего «реального социализма». Однако при этом, к сожалению, забывают о том, что Горбачев был первым секретарем Ставропольского крайкома КПСС, то есть возглавлял русскую колониализацию Северного Кавказа. На этот пост его выдвинул Юрий Андропов, вернейший последователь Берии, не извращенец-психопат, а убежденный антикоммунист. Тот самый Андропов, который в 1956 г. яростно воспротивился захвату власти в Венгрии Яношем Кадаром и его товарищами, истинными коммунистами, героями сопротивления первому в истории фашистскому режиму.

Юрий Андропов регулярно ездил охотиться под Ессентуки. Останавливался он у отца Наташи Наймуншиной, актрисы, владеющей многими иностранными языками, моего хорошего друга. Наташа родилась в Берлине во время Великой Отечественной войны. Ее родители были заброшены в Германию в качестве разведчиков. Отец, Герой Советского Союза, всю войну прослужил офицером генштаба III Рейха. Летом 1969 г. Наташа пригласила меня на каникулы в горы, на дачу, куда наезжали сливки советской партноменклатуры. Там я познакомился с Соней, своей первой большой любовью...

Из доверительных бесед я мало-помалу уяснил, что кризис системы неминуем. На то были экономические причины (провидческий доклад Аганбегяна), идеологические (я штудировал ленинские секретные архивы в библиотеке имени Ленина), политические (доклады ЦК относительно партий стран — участниц Варшавского Договора), военные (полная неразбериха в отделе ВВС, ведавшем разработкой реактивных двигателей) и стратегические (взрывоопасная ситуация на Уссурийском «фронте», отчуждение армий, размещенных на территории братских республик)...

Все это должно было как-то укладываться в голове деятельного подростка, который вовсю наслаждался «dolce vita» под «Подмосковные вечера», но параллельно должен был выполнять «спецзадание» венесуэльской герильи. КГБ и ГРУ вовсю шерстили элиту молодежи, отбирая тех, кому предстояло стать либо лучшими, либо худшими гражданами своих стран, кто негласно способствовал победе Берии. Эта победа обернулась катастрофой не только для народов Советского Союза, ибо лишила их общего социалистического имущества, но и для остального человечества — оно было брошено на произвол хищной гегемонии янки. Мир впервые обрел выраженную однополярность.

Что же делать? Снова национализировать горнодобывающую промышленность и энергетику, обеспечив выгодные вложения со стороны иностранного капитала. Снова социализировать коммунальные услуги и весь транспорт, но предоставить в этом плане больше самостоятельности регионам. Бесплатное начальное образование — для всех, бесплатное высшее — в зависимости от успехов. Бесплатное медицинское обслуживание. Всеобщее социальное обеспечение. Землю — тем, кто ее обрабатывает, но не использует в качестве скудного подспорья для выживания, а относится к ней по-хозяйски, как крестьяне на американском Среднем Западе. При этом следует опираться на историческую традицию мужицкого коллективного землепользования. Необходимо в срочном порядке гарантировать равноправие всем народам Российской Федерации. Страшный чеченский конфликт — это не просто провокация Запада, не просто манипуляция, организованная плутократами-сионистами, не просто кормушка для московских политиков, не просто мостик, переброшенный «Аль-Каидой», это прежде всего национально-освободительная война исторического значения. Борцы за свободу ведут этот бой из последних сил.

Из всех писателей XIX века, столь щедрого в России на великих авторов мирового уровня, я больше всего люблю Лермонтова. Но как бы я ни чтил этого «героя нашего времени», погибшего на дуэли в возрасте 27 лет, я все равно восстаю против чеченской резни.

Когда в Чечне установится демократический мир, когда чеченские мусульмане смогут свободно выбирать свою судьбу, это будет означать, что Россия вступила в новый век и приняла его освободительный импульс.

17 ноября 2004 г. Владимир Путин объявил о создании новейшего стратегического оружия. Те, кто уже отчаялся дождаться возрождения вечной Руси, воспряли духом. Московская Русь, Третий Рим, восстанет из праха на трех исторических основах: панславизм, православное христианство и коммунизм. Остальные народы, населяющие огромные пространства Российской Федерации, разделят с русскими их историческое предназначение: создать противовес гегемонистскому империализму янки — при том непременном условии, что будут соблюдены их национальные, религиозные и социальные права.

Огромную роль в этом возрождении должен сыграть ислам, вторая по числу приверженцев религия Российской Федерации. Ведь в том нравственном упадке, в котором сейчас пребывает Россия (разбитая без боя), в условиях закономерного демографического кризиса число моих единоверцев увеличивается, а вера их непрестанно крепнет.

Надеюсь, что это собрание моих заметок поможет народам Российской Федерации и бывшего Советского Союза лучше понять ислам, оценить его революционный потенциал — в том случае, когда он не теряет связи с истоками, не становится орудием в руках эксплуататоров, — равно как и его столь актуальную ныне конфликтность, вовлеченность в жестокие конфронтации.

Ильич Рамирес Санчес (Карлос)

Ильич Рамирес Карлос в 1970–1980-х годах был больше известен как террорист Карлос «Шакал». Акты, осуществленные или организованные Карлосом, были направлены против Израиля, западноевропейских государств, США и «умеренных» арабских режимов. В разное время Карлос сотрудничал с Асадом, Каддафи, Хусейном и Кастро. Ходили слухи, что его поддерживали разведки социалистических стран, в том числе СССР, где он учился в Университете Дружбы народов. Карлос осуществлял террористические операции в интересах «Народного фронта освобождения Палестины», «Красных бригад», колумбийской организации M-19, РАФ, ЭТА, «Красной армии Японии», ООП и других.

В конце 1980-х годов Карлос отошел от активной борьбы. После крушения социалистического лагеря он стал неудобен прежним друзьям. В августе 1994 года он был схвачен французскими спецслужбами в Судане. Суд по делу Карлоса состоялся в 1997 году, и Карлос был приговорены к пожизненному заключению за убийство двух секретных агентов и ливанца в 1975 году. На суде Карлос объявил себя «профессиональным революционером» и после оглашения приговора он поднял в воздух кулак и вышел из зала суда со словами «Да здравствует революция!».

ИСЛАМ — ПОДЧИНЕНИЕ ВОЛЕ ГОСПОДА

Ислам зиждется на пяти столпах. На пяти упорядоченных требованиях: символ веры — наглядное доказательство принадлежности к мусульманскому сообществу, — ежедневное пятикратное творение молитвы, закят — обязательное пожертвование, пост и великое паломничество в Мекку, которое хотя бы раз в жизни желательно совершить. Еще один столп, шестой, — джихад, что означает «усилие».

Смысл джихада прежде всего в том, чтобы победить зло в своей душе. Речь идет главным образом об усилии духовного самосовершенствования. Во вторую очередь, это борьба с внешним врагом. Мысль о том, что джихад как форма защиты веры представляет собой фундаментальную обязанность мусульманина, не нова: ее отстаивал еще в XIII веке Ибн Таймия. Сам я не считаю себя воином джихада, солдатом веры, и моя деятельность, по воле обстоятельств и эпохи, теперь вынужденно сводится к размышлению и теоретическим построениям.

Отличительная черта ислама, составляющая его силу как религии универсальной по сравнению со всеми остальными конфессиями, — это то, что каждому мусульманину вменено в обязанность распространять свою веру. Прозелитизм — это религиозный долг, но, вопреки расхожему мнению, в ислам не обращают по принуждению. Это не тоталитарная религия, в которой человек лишен свободы, самостоятельного выбора. Для нас, мусульман, тот, кто принял ислам под давлением, будет верующим лишь внешне, а неискренность его веры ослабит сообщество в целом. Думаю, подчеркнуть этот момент исключительно важно, если мы хотим что-то понять в отношениях между исламом и западной культурой — наследием христианства.

Говорю «наследием», ибо западное общество сейчас настолько дехристианизировано, являет зрелище такой нравственной и духовной пустоты, что было бы абсурдно удивляться последовательному распространению и укреплению ислама. Во Франции сотни тысяч человек уже стали мусульманами. Это, кстати, одна из причин, почему дискуссия о распространении ислама не может вестись в русле противопоставления Севера Югу или Востока Западу. Это внутренний вопрос для всех светских «демократий», которые, кстати, на мой взгляд, уже давно не являются светскими, настолько в них укоренился нетерпимый, воинствующий атеизм.

Те же самые теоретики общего образования, которые вчера яростно выступали против ношения мусульманского платка в школе (и продолжают выступать до сих пор), сегодня ищут оптимальный способ ввести в школьную программу религиозное образование. Правда, под видом изучения истории религий, но этим им никого не обмануть.

Фанатичные сторонники светскости в течение всего ХХ веке яростно воевали с католицизмом, не гнушаясь никакими средствами. Они всячески унижали его, шельмовали и поносили. И по сей день христиане, желающие сохранить верность древним традициям своей веры, при каждом удобном случае подвергаются даже судебным преследованиям.

Благодаря наплыву иммигрантов, последовавшему за колонизацией и неоколонизацией, Франция уже несколько десятилетий является страной dar al-Islam. В этой стране обосновались шесть миллионов приезжих, мужчин и женщин, — арабов, выходцев из Африки и Азии. А между тем ислам — религия, основанная на незыблемых правилах, в ней нет места сомнению, и мусульманская вера никогда не чуждалась проповеди и обращения.

Повсюду, невзирая на административные препоны, на враждебность властей, строятся мечети, молельные дома. Христианские церкви мирно преобразуются в молельные дома.

Одна из крупнейших мечетей была возведена в Риме. Это духовное завоевание не сопряжено с насилием: это тоже повод задуматься и понять, насколько ошибочно представление о столкновении цивилизаций.

Монотеистические религии уже переплелись между собой; ислам никому ничем не угрожает. Примеры людей, жертвующих жизнью ради веры, закат христианства, смешанные браки, отвержение безнравственности, неотъемлемо присущей обществу торговли, продажность морали, — все это в достаточной мере объясняет, почему ислам неуклонно укореняется в самом сердце западного общества. «Столкновение» культур и религий подразумевает некую внеположность, а ее не существует, больше не существует, по крайней мере в Европе. В пуританской иудео-христианской Америке дело обстоит иначе.

Природа, как сказал физик Лавуазье, чуждается пустоты; человеческая природа — тем более, а духовная пустота, несомненно, — самая страшная из пустот. Ограниченность марксизма обнаружила себя в отсутствии святого, поскольку, в сущности, марксизм как таковой – это религия, в которой божество — человек. Если бы в марксизме на сравнительно раннем этапе появилось измерение трансцендентности, то, с большой вероятностью, он господствовал бы сейчас практически повсеместно. Но как вышло, так вышло. Несостоятельными оказались не идеи, а люди. К сожалению, не все они исполины. Идеалы возвышенно, но редко кому удается им соответствовать. Большинство людей, дорвавшись до власти, быстро развращаются ею. То же можно сказать о большинстве светлых мечтаний о справедливости, которые так и остались мечтами…

Ислам распространяется тем быстрее, что авторитет церкви сходит на нет, а реальный социализм провалился. Ислам — это шанс для Европы. Мусульманская диаспора пока что все еще занимает маргинальное положение, но постепенно она набирает вес. Этому способствуют и демографические изменения. Некоторые сетевые магазины уже поняли, какую выгоду им могут принести покупатели-мусульмане, и стали учитывать пост месяца Рамадан в годовом планировании продаж. Конечно, в политическом отношении влияние мусульманских народов пока еще незначительно. Но в этой области, как и во многих других, изменения будут стремительными и неожиданными. Они накапливаются исподволь, незаметно, но придет день, когда в политическом пространстве грянет революция. Я так и слышу, как будет вопить буржуазия, что слева, что справа, но ей ничего не останется, как ратифицировать социальную эволюцию.

В США ислам также делает пока лишь первые шаги, но он уже представляет собой организованную силу, с которой властям приходится считаться, особенно если будет расти его влияние среди черного населения, значительная часть которого все больше и больше низводится до положения субпролетариата или даже люмпен-пролетариата, живущего вне общества. В этих кругах ислам — это обновление революционного упования, и завершающаяся ныне война укрепит веру и упрочит внутреннее единство американского сообщества верующих — закваски грядущих революций…

Ислам, как вершина божественного Откровения, изначально являл собою «революцию», Революцию революций. И назревающие в ближайшем будущем геополитические и геокультурные потрясения, равных которым не знает история, не замедлят это обнаружить. Менее чем через два столетия мусульманскими станут земли от Африки до Центральной Азии, от Индийского субконтинента до Атлантики. Бурное распространение ислама свидетельствует о могуществе Слова, о его способности воспламенять умы и сердца людей, воодушевлять их на битву за истину и справедливость божественного порядка…

Последние европейцы — те мужчины и женщины, которые сохранили гордость за свое происхождение и остались верны наследию предков, — примут в свое сердце ислам. Он станет единственным средством уберечь от разрушения свои ценности, духовное наследие многих веков, для тех, кто сумеет сохранить уважение к себе и, прежде всего, откажется рабски подчиниться материалистическому фетишизму.

С этой точки зрения, война, которую исламу предстоит вести против империализма, — война, повторюсь, не против какого-то народа, нации, государства. Мы сражаемся против системы, а система эта незаметно, но неумолимо толкает человека к развращению и к онтологической смерти. Она не только отчуждает его (в марксистском смысле слова), не дает ему стать самим собой, реализовать свой потенциал, словом, состояться, — но и, хуже того, извращает его природу и тем самым преграждает ему путь к становлению Человечности. Капитализм — это тупик. Мир изнемогает под гнетом хищнической экономики, сколько бы ни бить тревогу. Никто не хочет доискиваться истинных причин. Единственный выход — духовная революция человечества, которая разорвет железный обруч логики капитализма…

Сопротивление этому оскотиниванию и станет тем решающим доводом, который заставит европейцев, пока еще верных свои традициям и истории, принять ислам. Это относится и к тем юношам и девушкам — мусульманам, который поддались ложному обаянию «современности». Иными словами, революционное усилие должно быть направлено также и внутрь мусульманского сообщества, для которого всегда существует опасность обратиться в культ Золотого тельца, отречься от веры ради всех форм идолопоклонничества наших дней: гедонизма, индивидуализма, жажды искусственных удовольствий и призрачного могущества. Мир, который вы именуете «современным», отдалил человека от самого себя, породил безудержное бесстыдство нравов. Я всякий раз поражаюсь, когда вижу, насколько усталой, разочарованной выглядит значительная часть западной молодежи. В лицах очень многих девушек — отражение мира, в котором истинное чувство и идеал ежедневно обесцениваются. И напротив, неслыханный порыв сопротивления американской войне объединил европейцев с жителями остальных континентов — и над миром словно бы пронеслось дуновение надежды…

Ислам — религия «срединного пути». Нетерпимость противоречит духу Откровения. Пророк, этот совершенный и человечнейший человек, должен стать для каждого истинно верующего образцом для подражания. Хотя уподобиться Пророку в своей жизни и поступках для обыкновенного смертного недостижимо. Я искренне верую, что Коран есть Слово Аллаха, данное нам в Откровении. Коран, Аль-Карим, — самая верная его запись, «изложение», составленное из фрагментов Слова в передаче пророка Мухаммеда по инициативе второго халифа Рашиди, Омара ибн аль-Хаттаба, из свидетельств современников Пророка, и затем записанное по повелению третьего халифа Рашиди, Отмана ибн Аффана. Немногим позже филолог Аль Хаджад, наместник Омейядов в городе Куфа (территория нынешнего Ирака), изобрел особые значки — диакритики и внес их в священный текст. Однако и само Слово следует читать и перечитывать очень внимательно в зависимости от конкретных, специфических условий настоящего момента.

Мир меняется и изменился, это, разумеется, банальность, но это означает, что изменился также и язык, и представления, и взгляд человека на окружающий мир. Поэтому принципиально важно каждый день давать божественному Глаголу новую жизнь, интерпретируя его в соответствии с реальностью настоящего. Конечно, слова Рассказа, Koрaн, остались прежними. За четырнадцать столетий не изменились арабские буквы, в которых Слово было зафиксировано раз и навсегда. В этом залог устойчивости и адекватной передачи Слова, что отличает его от Нового и Ветхого Завета, многократно подвергавшихся искажению в устах переводчиков. Потому, говоря об интерпретации, я употребляю этот термин в том же смысле, в котором говорят о музыканте, что он, исполняя произведение, интерпретирует его, то есть всякий раз заново прочитывает и наполняет жизнью партитуру.

Я читаю Коран, когда испытываю в этом потребность, когда ищу ответ на богословские, метафизические или экзистенциальные вопросы… Коран, высшее завершение Откровения, вместилище мудрости в ее непревзойденной полноте… Он — Зеркало той битвы, которую вел Пророк, чтобы укрепить на земле божественные установления и подчинить людей воле Всевышнего.

Я насколько возможно внимательно слежу за дебатами вокруг учения ислама и абсолютно убежден, что необходимо распахнуть двери иджтихада, которые – так исторически сложилось — остаются закрытыми с XI века. Ибо условия современности, трансформация общества, культуры и менталитета требуют, чтобы полемика вокруг толкования священных текстов стала достоянием общественности, чтобы она велась всеми верующими, а не становилась делом нескольких движений, братств или сект, которые будут переиначивать значение божественного Слова как им вздумается, а то и с оппортунистическими целями.

Больше того: нет и не может быть избирательного прочтения Откровения. Мединская проповедь не исключает и не отменяет мекканской. Коран не есть книга гнева или ненависти, это не инструмент порабощения и подавления, служащий оправданию того, что ставят нам в вину наши враги. Долг правоверного — вести упорную и беспощадную борьбу за веру; Слово же Господа исполнено любви и милосердия. Поэтому я убежден в целесообразности иджтихада как носителя истины и движущей силы исламской Революции.

Что до людей Книги, то, если они не хотят полностью исчезнуть с лица земли, им придется перестроить свое общество на основаниях Истины. Истины, которую откроет им мусульманское образование, истины как таковой. Истина или то, что возможно более полно отвечает ей, должна получить доступ в средства массовой информации, даже если ей придется пройти через порабощение мысли лживыми подконтрольными, ангажированными СМИ, которые все так или иначе осуществляют скрытое внушение. Надо будет вернуться к христианскому принципу воздавать каждому по заслугам, чтобы возродить ту интеллектуальную честность, благодаря которой стал возможен расцвет науки и техники. В самом деле: в научном и техническом знании нет места лжи. Там все либо так, либо не так. С правдой материи, с законами физики не договоришься. Если мы не хотим, чтобы цивилизация оборвалась, мы должны подчинить этому требованию объективности и информацию. Сообщать о фактах равномерно, забыв о двойных стандартах весомости и величины, непредвзято и беспристрастно. То есть просто-напросто следовать принципам всеобщности и равенства при любых обстоятельствах, применительно к любым событиям без исключения и дискриминации. В общем, довольно лукавить с правдой, пора взглянуть ей в лицо, — если только те, для кого, на общее несчастье, не существует высокой морали, на это способны…

Точно так же и образование должно, в первую очередь, развивать у детей способность к критическому суждению — и не говорите мне, что это несовместимо с мусульманской верой, как раз наоборот. Это лишний способ научить ребенка быть свободной личностью, сознательно относиться к себе и понимать, какое место занимаешь в Творении… Общество, претендующее на статус демократического, лишь в том случае сможет преодолеть свои внутренние противоречия, идеологические и мировоззренческие, если вернется к логике живой жизни, той, что по законам природы лежит в основе всего сущего и о которой современный человек — развращенное животное, утратившее свой естественный облик, — совершенно позабыл. Глубже врасти в действительность — только такой ценой нам удастся сохранить свет истины в наших душах и осуществить демократическую революцию во имя и с помощью веры. Ложь во всех своих проявлениях, начиная с умолчания и сокрытия, есть бесконечное зло для человечества. Ложь питает войну. Ложь питает ненависть. И зачастую ложь привлекательнее правды, она проще, а мы любим то, что просто, что, увы, не требует от нас ни усилия, ни решимости…

Мусульманское общество, следовательно, нуждается в иджтихаде, чтобы противостоять злоупотреблениям и соблазну и чтобы не поддаться искушению выборочного, порой искажающего, прочтения Корана. Иджтихад должен быть непрестанным, чтобы не оставлять шанса отсталости и всем тем регрессивным тенденциям, которые проявляются в избирательном или слишком фанатичном толковании Слова. Учение — живой организм, оно должно ежесекундно обновляться, мысль нуждается в орошении живительной влагой действительности; в противном случае мысль, заключенная в текст, становится мертвой буквой, немеет и обращается в камень. Вера — это беспрерывное упражнение, аскеза, как сказали бы раньше, а упражнение духа, как его понимал иезуит Игнатий Лойола, — это не искусственное ограничение веры, а, напротив, доведение ее до высшей точки. Господь Есть также и непосредственный опыт действия, — поэтому для нас, мусульман, так важно ежедневное исполнение обрядов. Человек должен каждый день заново отливаться в форму божественной воли, каждый день восстанавливать свою человечность в Господе. Вот почему с каждой зарей следует перечитывать и заново истолковывать, наполнять новой жизнью божественное Слово. Вот почему ислам – и иначе невозможно – есть постоянная Революция.

22 марта 2003 года

Хвала Аллаху, Господу миров, милостивому, милосердному!

Я выходец из зажиточной семьи, где принято, достигнув определенного положения, переселяться в столицу. Моя мать была преданной женой и образцовой хозяйкой дома, отец, доктор права, - поэтом, интеллектуалом, политиком, трибуном и пламенным революционером. Мое детство прошло в мелкобуржуазной, но проникнутой революционным мистицизмом среде.

Этим объясняется данное мне, старшему ребенку в семье, имя - Ильич. Мы с моим братом Лениным назвали нашего младшего брата Владимиром. В контексте той эпохи подобный выбор был, пожалуй, дерзким вызовом обществу, но отец вряд

ли серьезно рисковал, он всегда был близок к кругам находившихся у власти военных и гражданских политиков - соратников по борьбе, старых друзей, родственников…

Имена наши громко и ясно заявляли об отношении семьи к знаковым фигурам революционной борьбы. Все великие люди, зачисленные в мой личный пантеон, посвятили себя борьбе за освобождение человека: Ленин, Сталин, Гайтан - глава Либеральной партии Колумбии, Сиприано Кастро - президент Венесуэлы в 1899 году, убежденный националист, Мао Цзэдун, Морасан - объединитель Центральной Америки, Густаво Мачадо - легендарный глава венесуэльской компартии, Гамаль Абдель Насер, Фидель Кастро, Че Гевара… И, разумеется, мой отец!

Мировосприятие отца влияло на формирование моего политического сознания, я воспитывался на примерах жизни великих людей - властителей дум и символов революционной борьбы в XIX-XX веках. Эти люди были для меня образцом для подражания, ведь их замыслы и деяния выходили за рамки жизни одной, отдельно взятой страны и влияли на весь мир.

Должен заметить, что на определенном этапе я стал ярым антинасеровцем и, единственный из собратьев-федаинов, не оплакивал в сентябре 1970 года его смерть. Лишь много позже я понял и оценил все истинное величие Гамаля Абделя Насера, сумевшего отвоевать для арабов место в современной истории, сделавшего их ее активными участниками.

Мы не виделись с отцом около тридцати лет. Я наивно упрекал его в нежелании реально участвовать в революционном процессе, он же безуспешно пытался примирить меня с некоторыми политическими реалиями, давно утратившими свой романтический ореол. Мы отдалились друг от друга, отношения наши стали в основном «эпистолярными», потом иногда встречались на нейтральной территории. Но, вопреки времени и расстояниям, связь между нами всегда оставалась прочной, отношения были проникнуты теплом и любовью.

Кадр из фильма "Карлос"

Мой отец всегда, в любых обстоятельствах, очень гордился тем, что я выбрал для себя путь профессионального революционера и храню верность делу, хотя и воспринимал революционное насилие как нечто сугубо теоретическое. Он был убежден, что насилие в исторической перспективе может и должно принимать формы военных государственных переворотов и путчей, призванных разрушить буржуазный строй. Хочу подчеркнуть, что выбор в пользу вооруженной борьбы мне был навязан обстоятельствами, в том числе жестокостью врагов революции.

Я, безусловно, хотел в своей борьбе пойти дальше отца. Изживание прошлого, расставание с идеалами и идеями, заложенными в семье, стали для меня одним из главных факторов в выборе пути - пути политического протеста целого поколения, отразившего требования и настроения исторического момента.

Студентом я преуспевал в гуманитарных науках - истории, географии, литературе и особенно в психологии. В июле 1966 года я получил в Каракасе степень бакалавра. Приехав в августе того же 1966-го в Лондон, я через год стал бакалавром по специальности ordinary levels London University Board, а в 1968-м сдал экзамены по advanced levels.

Практически все мои так называемые биографии (печатные и устные) пестрят ошибками, а кое-кто из авторов не гнушался и вымысла, поэтому я считаю необходимым описать некоторые поворотные моменты своей жизни, что поможет читателям понять мой идейный и духовный путь борца за свободу и достоинство человека, за революцию.

Из других событий, оставивших неизгладимое впечатление, назову всеобщую забастовку 1952 года - ответ на путч военных, попытавшихся отменить выборы в Учредительное собрание, развод моих родителей, народное восстание 23 января 1958 года против находившейся у власти хунты, кубинскую революцию, национально-освободительную войну в Алжире. Некоторые эпизоды более личного характера также глубоко повлияли на мою жизнь, в том числе исключение в ноябре 1969 года из Венесуэльской организации молодых коммунистов, отчисление из Московского университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы за отказ вернуться в лоно венесуэльского комсомола и страстный роман с женщиной, ставшей матерью моего сына…

Я рано сделал свой политический выбор. Уже в юности я пошел по стопам отца, хотя в конечном итоге не сам человек решает, быть ему революционером или нет - выбор за нас делает Революция! В январе 1964 года я примкнул к тайной организации Венесуэльской коммунистической молодежи. Убежденность в правильности избранного пути крепла на протяжении всей моей жизни, и разочарование, связанное с крушением советской системы, лишь укрепило мою революционную веру.

Кадр из фильма "Карлос"

В июне 1970 года меня, в числе других шестнадцати студентов, по требованию компартии Венесуэлы исключили из Университета имени Патриса Лумумбы. Покинув Советский Союз, я в июле того же года прибыл в Бейрут, откуда перебрался в Иорданию, где и начался активный период моей жизни борца за дело освобождения палестинского народа в рядах Национального фронта освобождения Палестины.

Расскажу подробнее об отъезде из Москвы, сыгравшем определяющую роль в моей боевой биографии. Сумей тогда КГБ привлечь меня к сотрудничеству, я, возможно, никогда не стал бы участником палестинского сопротивления. Пути Господни неисповедимы… В июле 1970 года официальный представитель НФОП убедил меня встретиться с одним из проректоров УДН. Этот достойный человек дружески поинтересовался, почему мы с братом Лениным и еще пятнадцатью студентами-венесуэльцами хотим покинуть СССР, заявив, что никаких проблем с продлением нашего пребывания в стране больше нет. Уши вездесущего КГБ торчали отовсюду!

Я ответил, что мне как настоящему коммунисту пора переходить от теории к практике. Тогда проректор поинтересовался моим возрастом - «двадцать лет» - и закончил беседу следующей фразой: «Адрес университета вам хорошо известен. У нас можно учиться до тридцати пяти лет, так что вам достаточно будет просто написать ректору - и вы немедленно получите визу и билет, где бы вы ни находились!» Вот так - за пять минут, со старомодной вежливостью и отеческой теплотой, на чистом русском языке, коротко и ясно, без малейшей угрозы - было сказано абсолютно все. Снимаю шляпу перед КГБ!

В Москве, кстати, меня искушал не только Комитет. Один мой знакомый - человек солидного возраста, заканчивавший в Москве аспирантуру, - вознамерился ввести меня в «золотую» мафию. Он, разумеется, никому не доверял, но хотел, чтобы я находился в контакте с одним старым евреем (тот был видной фигурой в московском воровском мире). В то время золото в слитках на черном рынке Москвы стоило в рублевом эквиваленте в двенадцать раз дороже, чем в Женеве (естественно, в долларах!), а в Ташкенте эта цена удваивалась! Никакого политического продолжения история эта для меня не имела, но тогда же я узнал - совершенно случайно! - что большинство членов «золотой» сети были настроены просионистски.

Я упомянул эти эпизоды моей московской жизни, желая четко дать всем понять, что уже в молодости мы высоко ценили свою независимость и твердо ее отстаивали. В дальнейшем я всегда придерживался той же позиции, и ни ГРУ, ни КГБ никогда не чинили мне препятствий, я же, со своей стороны, всегда старался избегать любых конфликтов с этими организациями. Многие в КГБ не слишком мне доверяли, но встречались и такие, кто был настроен откровенно «прокарлосовски» - и в частных разговорах они этого не скрывали. Так же обстояло дело и в подчинявшихся КГБ пограничных войсках: офицеры не раз проявляли «интернациональную» солидарность.

Считается, что Судан выдал Франции выдохшегося наемника-алкоголика и даже, возможно, наркомана. В действительности французская исправительная система, погрязшая в собственных противоречиях, держит в цепях льва. Боюсь, обрети я сегодня свободу, меня тут же убили бы безо всякого суда, а может, похитили бы, заставив исчезнуть навсегда.

Сегодня я - пленник Французского государства, не уважающего собственные законы. Положение могло бы изменить либо вмешательство

Венесуэлы, либо вооруженная акция патриотов-интернационалистов. Я же продолжаю противостоять судебной машине и делаю это из удовольствия и по принципиальным соображениям.

С сентября 1994 года, практически сразу после прибытия во Францию, меня много раз склоняли к побегу… Думаю, особых разъяснений не требуется! Автоматы АК-47, автоматические пистолеты, взрывчатка, детонаторы и гранаты… Чего мне только не предлагали! Достаточно, чтобы вооружить с десяток заключенных тюрьмы Сантэ и попробовать прорваться. «Посланцы Смерти» действовали якобы от имени алжирского генерала Смаила Ламари. Попытки эти выглядели совершенно нелепо - всем известна свирепая эффективность алжирских спецслужб! Провокации следовали одна за другой, и самая опасная была предпринята 26 декабря 2000 года: вряд ли можно назвать случайностью или совпадением тот факт, что в соседних с моей камерах сидели либо «особо опасные» заключенные (они много раз пытались бежать, брали заложников, требовали предоставить им вертолет), либо психопаты, сексуальные маньяки, люди, зараженные СПИДом, отчаявшиеся бедняги, готовые на любую крайность, чтобы избежать пожизненного заключения.

Хочу заявить сразу и однозначно: я никогда, ни при каких обстоятельствах не попытаюсь бежать, даже если мне захотят «помочь» политики. Я не имею права из личного эгоизма попасть живым в руки врага и заговорить. Весь мир знает, как «эксперты» американских спецслужб обращаются сегодня с военнопленными на базе в Гуантанамо. Я был и остаюсь революционным борцом, а революция сегодня говорит на языке Корана…

***

Я принял ислам в начале октября 1975 года, в тренировочном лагере Движения освобождения Палестины в Йемене близ Хаара в провинции Абиян. Я помню это так ясно, словно все случилось вчера, а не двадцать семь лет назад. Я готовился к обряду среди моих боевых товарищей - арабов, которыми мне предстояло командовать во время опасной боевой операции в Западной Африке. Все они были мусульманами и попросили меня разделить их веру, чтобы - в случае гибели в бою - я повел их в Рай. Братство по оружию стало одной из главных - глубинных - причин обращения в ислам, сыгравшего решающую роль в моей судьбе. Неотвратимость вечной спутницы воина - смерти - не пугала меня. Я воспринимал ее как нечто естественное, без тоски и отчаяния, ибо случайности в революционной войне, которую ведет любой профессиональный идейный борец, неизбежны.

В тот день я отнесся к обряду посвящения почти легкомысленно, мною руководило скорее чувство товарищества, чем зрелое размышление. Но потом в моей жизни случилась встреча с мужественным провидцем, иранским муллой Абу Акрамом - он был близок к иранским моджахедам (позже им пришлось скрываться на территории Ирака). Сегодня эти люди вынуждены соблюдать крайнюю осторожность - американцы записали их в террористы. Абу Акрам был в моем подчинении, что не помешало ему отчитать нас за легкомыслие. На сочном и цветистом арабском - не забудьте, он был иранцем, то есть неарабом - Абу Акрам дал нам множество теологических разъяснений и комментариев, после чего заставил снова прочесть Fatiha -обет веры, на сей раз – с полным осознанием важности происходящего. Таким образом, я дважды совершил ритуал обращения, и он дал начало долгому пути нравственного и духовного созревания. Путь этот не окончен, и я не намерен с него сворачивать. Хочу опровергнуть некоторых биографов, утверждающих, что я принял ислам в Алжире: в моих отношениях с правительством этой страны не было религиозной составляющей, несмотря на тесную дружбу с Абдельазизом Бутефликой (я ни разу не был ни в одной алжирской мечети).

Я не являюсь «воином Аллаха» в прямом смысле этого слова - моей вере недостает мистицизма. Я мусульманин, но моя борьба носит скорее политический, чем религиозный характер. Замечу, что, вопреки большевистской традиции, я никогда не относился к марксизму как к религии. Моя связь с коммунизмом носит интеллектуальный, рациональный характер. В основе моего политического выбора лежал разум, а не идеалистическая страсть, как у отца-мистика, почти фанатика. Первое образование он получил в Венесуэле, в маленькой семинарии отцов-эвдистов, где преподавание велось на французском языке, и отец сохранил о преподавателях самые лучшие воспоминания. Утратив веру в Бога, он в некотором смысле транспонировал ее на Маркса и Ленина.

Что до моего «неверия» в политические догмы, оно, вне всякого сомнения, было реакцией на духовный экстремизм отца; его глубинная религиозность практически не повлияла на мое будущее духовное развитие и религиозное обращение. Мои отношения с марксизмом никогда не были ни догматичными, ни религиозными, и пусть никто не думает, что я механически заменил материалистическую «религию» мусульманской верой.

Понятие «политической религии» не до конца применимо к марксизму: если он и порождал фанатизм всех мастей, изначально в нем не было ничего исповедального или эсхатологического. Можно умереть или убить за любое дело - самое справедливое и бесконечно гнусное, - и в этом не будет ни преодоления себя, ни осязаемого присутствия Бога.

Я осваивал марксизм с критических позиций; так должен был бы поступать каждый истинный коммунист, ибо теория - это живая субстанция, которой ни в коем случае нельзя позволить застыть. Теория развивается, живет, меняется. В противном случае все мгновенно сводится к торжественным догмам, и тогда умирают мысль, преданность идеалам и готовность к революционному действию.

Без критики нет развития, но если материализм в исторической перспективе теряет свои позиции, то диалектический материализм как метод анализа и исследования актуален и сегодня. Кто из самых ярых хулителей посмеет утверждать, что не принимает его во внимание? Коммунизм все еще жив в

Китае, Вьетнаме, Северной Корее, на Кубе, в Лаосе и Камбодже, он пропитал всю западную культуру, изменил видение мира и общества для многих и многих поколений.

Одна из величайших заслуг Маркса состоит в том, что он выявил всю плодотворность диалектики как метода познания, которым пользовались уже великие материалисты античности. Но только Маркс превратил диалектику в инструмент анализа и социального развития. Для Гегеля диалектика была инструментом познания теории, Маркс же сумел превратить ее в метод анализа социальной действительности.

Я был поражен, осознав, что многие - если не все - руководители компартий, находившиеся у власти в конце 1980-х, превратили марксизм-ленинизм в подсобный политический инструмент. Идеология марксизма, пользуясь догматическим «дубовым языком», стремилась к единственной цели - обеспечить власть бюрократической касты номенклатуры и оправдать ее политический оппортунизм. Марксизм-ленинизм превратился в удобный инструмент в руках людей, давно утративших революционные идеалы (если они у них вообще когда-нибудь имелись!).

На той стадии марксистская доктрина являлась идеологическим оформлением власти, чьей единственной целью было самосохранение, желание обеспечить преемственность и ничего более. Коммунистические руководители перестали быть проводниками марксистских идеалов, но марксизм давал им в руки волшебную палочку, с помощью которой они манипулировали массами, направляя энергию людей на осуществление ложных теорий. У аппаратчиков была в руках власть, какую правители имели лишь на заре человеческой истории. И на что же они ее употребили?

Именно потеря идеалов и веры в справедливое будущее, предательство надежд огромных масс людей, откровенный, ничем не прикрытый обман стали, на мой взгляд, теми подводными рифами, на которые напоролись коммунистические режимы. Американцам, конечно, гораздо приятнее думать, что падением Берлинской стены мир обязан превосходству их стратегического видения, афганской ловушке и СОИ, пресловутому плану «звездных войн». Все это, вместе взятое, подорвало волюнтаристскую, искусственную экономику находившегося на последнем издыхании социалистического лагеря, не способного выдержать ни затрат на войну в Афганистане, ни конкуренции с новейшими американскими технологиями.

Фото отцу из тюрьмы

Но «аналитики», на мой взгляд, упустили из виду глубинные причины крушения советской системы - я говорю об отказе от идеи перманентной революции (как идеи и как реального действия), многие годы питавшей революционный порыв всего советского общества. Мир равенства и справедливости - это мир, который нужно творчески создавать и совершенствовать, избегая шаблонов.

Диалектический материализм - в том случае, если его используют осознанно, без убогой риторики, с остро критических позиций, - может быть бесконечно продуктивен как метод. Речь идет о необходимости честно и прагматично констатировать все ошибки и тупики исторического материализма - системы, претендовавшей на всеохватность, которая не могла ни все объяснить, ни все предвидеть. Если соединить этот подход со светом веры, в руках окажется мощное оружие, очень действенное в битве за справедливость…

Этот теоретический, научный метод может идти рука об руку с великой битвой за духовное самосовершенствование. Ничто не является раз и навсегда установленным, необходимо снова и снова бороться за себя самого, одновременно участвуя в революционном совершенствовании общества: только так человек сможет выбраться из кокона собственного эгоизма, отречься от убийственных стремлений к завоеванию и подавлению других людей.

Преодоление в ленинской доктрине ошибок Маркса, с одной стороны, и применение диалектики как метода научного анализа вкупе с праведной духовной жизнью, с другой, - таков рецепт осуществления человеком собственного предназначения, во всяком случае моего.

Современный человек убедил себя еще и в том, что может обойтись без Бога, без этой бесполезной составляющей бытия! Он имеет невероятную глупость заявлять, что сам управляет своей судьбой и собственными успехами обязан только себе! Все это, конечно, чистейшей воды абсурд. Вера - верховный акт развития, а не наоборот. Впрочем, только здесь, в Европе, атеизм приобрел столь нагло-воинствующие формы. Американцы - те хоть пытаются прикрывать свои низкие цели Библией…

Бог есть живой, конкретный и даже материальный опыт. Бог - не абстракция, не дух, верующий человек убеждается в этом ежедневно. Запад, на свое несчастье, эту истину забыл, он не помнит, что оба порядка - естественный и Божественный - суть одно и то же. Нарушить один - значит преступить и другой. А разве можно безнаказанно нарушать физические законы?

Мое обращение в ислам не оказало немедленного и непосредственного воздействия на жизненные привычки, в том числе на систему питания. Идея греха для меня отделена от изначального понимания зла, познание последнего идет рука об руку с приобретением человеком жизненного опыта. У зла есть «онтологическая» сторона, оно присутствует в мире, оно действует, оказывая на людей ощутимое материальное и духовное влияние. Грех - другое дело, в нем отсутствует аспект абсолюта. Его очень часто обнаруживаешь постфактум, испытывая мгновенный укол совести.

Проходя путь духовного развития, я все яснее осознавал трасцендентальный характер собственных поступков и приобрел привычку молча взывать к Господу, произнося благодарственные молитвы: я просил Бога указать мне путь, защитить и просветить. Находясь в заточении, я вынужденно воздерживаюсь от алкоголя, но меня это совершенно не угнетает. Я ненавижу пьянство. Привычка пить вино за едой была для меня скорее частью «культурного» ритуала, укоренившегося в странах Латинской Америки.

Мое видение мира и действующих в нем сил не слишком существенно изменилось после принятия ислама, оно упростилось, потому что я нашел в Коране и вере логичные, здравые ответы на мои собственные вопросы и вопросы других людей. Вера укрепила мою убежденность и боевой дух. Я борюсь против активных материальных и нематериальных сил, против людей и идей, против учреждений, хотя сражение мое носит интеллектуальный характер. Я верю, что первопроходцы должны иметь возможность передавать свой опыт тем, кого завтра жизнь пошлет на передовую… Мы должны указать им дорогу к Вере, справедливости и борьбе за истину, зная, как тяжел путь ко Всемогущему…

Сегодня мне смешно то антирелигиозное манихейство, которое когда-то, до обращения к Божественному Началу, вдохновляло меня и моих товарищей. Тогда я неоднократно отмечал для себя, сколь важную роль играли в национально-освободительных и революционных сражениях священнослужители-воины. В контексте палестинского сопротивления роль религии неуклонно возрастает. Меня поразила убежденность федаинов, и я проникся их верой. Мне смешна нелепая борьба против Бога, против самой идеи о том, что в этом низком мире может существовать Нечто, превосходящее наше понимание и недоступное нашему воображению. Злобный и бессмысленный предрассудок, которым многие защитники пролетарской революции размахивали как хоругвью, был в те времена в большой моде. Я находился в тупике - теперь я это понимаю, благодарение Небу, я нашел выход, и моя новая - нет, обновленная! - вера только подтвердила былые обязательства по отношению к Революции и новому человеческому порядку, подчиняющемуся Божественному замыслу.

Вера оказала мне неоценимую помощь в понимании сочетания психологических и социологических факторов в человеческих отношениях и важности религиозного фактора в историческом развитии в прошлом, настоящем и будущем. Предназначение истории - предвидеть, в ретроспективном анализе важно перспективное предвидение. Это избитая истина, но ее полезно время от времени вспоминать. Она позволяет мне расшифровать природу внутренних и межгосударственных столкновений в странах так называемого Юга.

Как разобраться в конфликтах и столкновениях сегодняшнего дня исключительно с материалистических позиций? Теперь, когда снято двенадцатилетнее эмбарго, писаки-журналисты словно по мановению волшебной палочки вдруг осознали, какую важную роль играет нефтяной фактор в объяснении нынешнего кризиса и американской политики.

Контроль над энергетическими ресурсами является определяющим, но не единственным параметром, далеко не единственным. Было бы странно и неестественно зацикливаться на одном аспекте - безусловно главенствующем, но являющемся лишь частью целого, пытаясь объяснить всю сложность ситуации публике, ровным счетом ничего не понимающей в геополитике.

Они либо наивные ослы, либо - и эта версия кажется мне наиболее правдоподобной - повторяют, как верные псы, то, что трубит голос его хозяина. Педалировать нефтяную составляющую конфликта - значит затушевывать другие, не менее - если не более - важные стороны ведущейся войны. Судьба Палестины тоже поставлена на кон, но понимают это на Западе считаные единицы посвященных, все остальные - средства массовой информации и их клиенты - даже не задаются этим вопросом.

Восьмилетнее заключение ни на йоту меня не изменило - я был и остаюсь революционером и коммунистом. Я буду всеми допустимыми способами бороться за освобождение мира от империалистической эксплуатации, а Палестины - от сионистской оккупации. Хотите верьте, хотите нет, но это не мечты выжившего из ума идеалиста и не бахвальство бывшего.

Антиглобализм сегодня сильнее любых нынешних и прошлых политических и идеологических расхождений. На повестке дня - вопрос о выживании человеческого вида: если мы продолжим разрушать планету теми же темпами, как делаем это сейчас на потребу империалистическому Молоху, то очень скоро вернемся в первобытные времена и окончательно одичаем. Бороться против империализма - значит бороться за человека и цивилизацию, а не за одну, отдельно взятую, религию.

Я полагаю, что глубинная духовная сила ислама помогает нам вернуться к естественным и одновременно ниспосланным свыше отношениям с людским сообществом и природой. Кажется, Мальро писал, что «XXI век будет веком религий или его не будет вовсе». Все разумные люди должны осознать, сколь серьезен брошенный нам вызов, поскольку будущее выглядит далеко не безоблачным - несмотря на всю безграничную демагогию вождей, проповедующих мир во имя того, чтобы было удобнее вести войны. Грозовые тучи уже затянули небо над головой «демократий». Великая Америка под предлогом борьбы с терроризмом обирает всю планету. «Старшая сестра Америка» уже на марше, ее военная машина отлажена. Думаете, ее можно остановить? Что касается меня, я знаю, в чем мой долг, но оружия в руки не возьму! Прошли годы, условия борьбы изменились. Остается политическая борьба, от которой я не откажусь ни при каких обстоятельствах.

Кадр из фильма "Карлос"

Ислам укрепил мое чувство солидарности, избавил от склонности к индивидуализму - этот первородный грех характерен для всех обществ эпохи упадка. Ислам постоянно напоминает нам о принадлежности к сообществу и о том, что верующий всегда должен помнить о Боге. Это вовсе не значит, что личность полностью утрачивает свою индивидуальность, в исламе нет ничего тоталитарного… Это религия свободных людей, каждый из которых лично отвечает за выбор, сделанный в пользу добра или зла. Религия, в которой не должно быть места презрению или ненависти, - только сопереживание и участие, то, что я называю «страдать вместе с…». Как быть счастливым в несчастливом мире, погрязшем в собственных пороках, которые считаются источником счастья? Этот эрзац счастья, больше всего похожий на рекламный слоган, есть в действительности отрицание подлинной жизни.

Должен признаться, что питаю презрение к моральной нечистоплотности и низким чувствам некоторых людей, с которыми вынужден общаться против собственной воли. Судить пороки общества? Это не значит осуждать тех, кто им подвержен. Все они рано или поздно становятся жертвами собственных слабостей. Некоторые виноваты больше остальных, и тут не может быть и речи о полном отпущении грехов, это выглядело бы мерзким попустительством. Возможно, восемь лет судебного преследования и полной изолированности от мира в какой-то степени объясняют недостаточную беспристрастность моих оценок. Впрочем, особой горечи я тоже не чувствую, моя вера слишком сильна и глубока, и, каким бы парадоксальным это ни казалось, она делает меня свободным.

Я был женат трижды и сочетался браком с Изабель Кутан, Магдаленой Копп, а также с Ланой Харрар по законам шариата. Моя супруга-палестинка взяла на себя труд научить меня молитве и с нежной кротостью наблюдала, как я исполняю обряды. Ее мать объяснила мне, как именно следует воздерживаться от пищи - это мало чем отличается от поста, преданного католиками забвению. В рамадан мусульмане должны строго соблюдать все правила, закон не терпит приблизительности. Ислам требователен, но ведь когда человек идет к Богу, с него много спрашивается и еще больше он должен отдавать.

С Магдаленой Копп и дочкой

Я безгранично уважаю мои обязанности мужа и главы семьи, почитая права женщин главнейшей составляющей жизни. В противоположность сложившемуся на Западе нелепому и даже карикатурному представлению о положении мусульманок, их права отражены в духовном законе. Любой человек в Афганистане скажет вам, что учреждение шариатских судов - трибуналов, где судят по законам шариата, - принесло в страну неизвестные ей доселе законы нуштували, родового кодекса титульной нации - пуштунов.

Все, конечно, помнят зрелище казни женщин на стадионе в Кабуле - вражеская военная пропаганда транслировала картинку на весь мир, вызвав взрыв возмущения общественного мнения. Англоамериканец Питер Берген из CNN, встречавшийся в конце 1999 года с шейхом Осамой Бен Ладеном, вынужден был признать, что футбольные поля в Афганистане всего лишь спортивные площадки, не более того. Публичные казни при талибах проводились в исключительных случаях, так карали лишь за самые тяжкие преступления. Вот только об этом почему-то никто не рассказал миру.

Так же «случайно» никто не обратил внимания на цифры, которые предала гласности организация «Международная амнистия». Интересно, кто-нибудь сравнивал число казненных в Афганистане и в Америке? Сравнение оказалось бы не в пользу последней. Никто там не действовал по неведению или простодушию. Война была запрограммирована, общественное мнение должно было не только согласиться на нее - людей хотели заставить потребовать начала боевых действий. Через год после падения Кабула положение афганцев не изменилось ни на гран, несмотря на формирование марионеточного правительства: Запад не мог допустить, чтобы воцарившийся хаос связывали с так называемым освобождением Афганистана.

Хочу заметить, что никакие законы, принятые в ваших замечательных «демократических» государствах по наущению феминисток, не способны защитить несчастных жен от жестокого обращения дурных мужей. Что до положения женщины и уважения к ней - об этом можно говорить долго! Не знаю, что хуже для женщин: носить, соблюдая мусульманский закон, глухую одежду, защищающую их от преступного вожделения мужчин, или видеть женское тело, выставленное безо всякого стыда и уважения на всеобщее обозрение, как кусок мяса на прилавке, во имя отвратительного культа купли-продажи.

Моя мать, донья Эльба, - верующая католичка и прихожанка Апостольской римско-католической церкви. Я назвал Эльбой Розой мою младшую дочь - в честь ее бабушек. Став мусульманином, я сумел побороть в себе враждебность по отношению к католической церкви. В моем сердце зародилась любовь к Иисусу и Его Матери, Пресвятой Деве Марии (люди очень часто не знают, что правоверные мусульмане почитают и Сына, и Мать). Существует целая религиозная исламистская литература о Деве Марии и ее доме близ Эфеса в Турции: часть его превращена в мечеть, и женщины-мусульманки приходят туда молиться Пречистой Деве.

С матерью в Лондоне (1969)

Теологические разногласия, существующие сегодня между исламом и христианством, безусловно очень серьезны, их еще очень долго невозможно будет преодолеть. Неоспорим лишь тот факт, что все мы верим в Единого Бога. Для Господа каждый человек неповторим, а все истинно верующие - будь то мусульмане, христиане или иудаисты - составляют единую общность, конечно, если чтят Завет! В конечном счете я совершенно убежден: все, кто привержен Священному Писанию, призваны объединиться. Таково предназначение, такова наша судьба. Мы идем сегодня разными путями, но цель у нас одна.

Я очень сурово осуждаю моральный и духовный упадок так называемых «демократий» - бессильных, вымирающих, не способных распоряжаться собой, сбитых с толку, порочных и развращенных избытком материальных благ. Рабы низкопробных наслаждений, они бесстыдно предаются сексуальным излишествам, подпитывая свой мозг изображениями немыслимой жестокости, тем, что Папа Иоанн-Павел II называет «культурой смерти». Вы же настолько безумны, что позволяете вашим детям ежевечерне поглощать все эти телегнусности. Ваше общество не слишком далеко ушло от описанного в 1930-е годы Олдосом Хаксли Дивного Нового Мира, хотя вы, возможно, чуть менее бесчеловечны. Неизбежная инфантильность гибнущего социализма как нельзя лучше проявляется в общедоступных передачах, соревнующихся друг с другом в глупости. Вряд ли я излишне пессимистичен. Многие, сами себе в этом не признаваясь, постепенно приходят к тем же выводам.

Расставим все точки над i: я совершенно уверен в вырождении и упадке западных обществ, но во мне нет ни горечи, ни ненависти. Обращение в ислам помогло мне избавиться от поспешности в суждениях, сделало чувства простыми и ясными. Я просто констатирую и сокрушаюсь. Я осознаю всю громадность стоящей передо мной задачи. Вера сделала мой взгляд на окружающую действительность острее, но и принципиальнее и мягче, что, впрочем, не имеет ничего общего с терпимостью или попустительством; грань, отделяющая эти явления от пособничества - активного или же пассивного, - практически незаметна.

Терпимость кажется мне понятием подозрительным, в ней слишком много, с одной стороны, равнодушия, а с другой - склонности к самоанализу. Быть терпимым - значит сочувствовать, разделять страдания и растерянность, порождаемые неестественным и бесчеловечным миром. Вера помогла мне понять, открыть для себя и почувствовать главное: чудовищный разлом, поразивший современные страны, имеет духовное и моральное происхождение, обществами управляет развращенное меньшинство, не имеющее ни стыда ни совести. Но ведь без путеводной звезды Веры и морали любое начинание проваливается, любой человек сбивается с пути. Слова о блуждании в потемках не есть образ или фигура речи - это конкретная и сиюминутная реальность, которую каждый человек может испытать на себе, пока не найдет путь света и истины в Боге.

Нравственная чума Запада обрушилась и на развалины социализма. Я уже объяснял распад Советского Союза моральным разложением большинства его элит (рыба гниет с головы!), постепенно утративших всякий интерес к Революции. С годами идеи Революции, социализма стали для бюрократической касты, дорожащей своей властью и привилегиями, просто идеологическими клише, служащими обману общества. Крушение социалистического лагеря, переход экономики бывшего Советского Союза на рыночные рельсы, подчинение всей жизни интересам купли-продажи окончательно и бесповоротно изменили жизнь тех стран, которые Советский Союз долгое время защищал, одновременно подтачивая их устои. Руководству стран так называемого социалистического лагеря не хватило времени на выработку иммунитета против «дикого» капитализма и его последствия - «ультралиберализма». В современных западных государствах существуют (или формируются) очаги сопротивления негативным последствиям постсоветского развития России и стран Восточной Европы.

Кадр из фильма "Карлос"

Народы бывшей Советской империи заплатили дорогую цену за «открытость» политической и экономической модернизации. Сколько молодых женщин из вновь образовавшихся государств отправились на средиземноморский Запад и в страны Залива, чтобы стать там проститутками, к вящей радости набобов из нефтяных княжеств? Нефтедоллары для нефтекуртизанок… а ведь эти лицемеры с упоением карают своих женщин по устаревшему и жестокому закону шариата, и американские гуманитарные организации крайне редко говорят об этом во весь голос - речь ведь идет об их союзниках. Подобное правоприменение должно быть немедленно упразднено, поскольку дает искаженное представление об исламе.

Я был и остаюсь профессиональным революционером, солдатом, бойцом в ленинском понимании этого слова. Революция просто не могла бы свершиться без своего авангарда - борцов, которые ее планируют, готовят и начинают. Я руководил сражениями как в полевых условиях, возглавляя десантно-диверсионные группы, так и из оперативного штаба. Тем не менее, по сути своей, я скорее политик и организатор и считаю анализ соотношения стратегических и тактических, конъюнктурных и постоянных вооруженных сил оптимальным методом для определения своевременности и особенностей революционного действия, его рамок и природы, вплоть до вооруженного выступления.

Теоретизирование обратно пропорционально накалу реальной борьбы и уровню вовлеченности в него масс, однако полный отказ от него невозможен - иначе будут утрачены смысл и конечные цели борьбы. Необходимо постоянно корректировать вектор действий, исходя из краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных тактических и стратегических целей. Как верующий возвращается каждый день к Священному Писанию, а священник ежедневно читает требник, так же и политик должен постоянно корректировать свои действия в соответствии с поставленными целями. Анализ a posteriori различных ситуаций и событий лежит в основе деятельности любого политика, военачальника и революционера, планирующего дальнейший ход событий.

В четырнадцать лет я посвятил свою жизнь Революции. В январе 1964-го вступил в коммунистическую партию, но счастливо избежал искушения стать функционером и продолжаю оставаться коммунистом и непреклонным революционером. Возможно, именно эта бескомпромиссность вызывает наибольшее раздражение у моих оппонентов. Когда мне было двадцать, произошли события, коренным образом изменившие мою жизнь и определившие дальнейшую судьбу: Мировая Революция и борьба палестинского народа слились в моем сознании воедино. Признáюсь, мой политический выбор и тесная духовная связь с Палестиной еще больше укрепились после встречи с Ланой Харрар.

Борьба для меня есть синоним самопожертвования во имя избранного дела. Приняв ислам в октябре 1975 года, я не стал ни мистиком, ни святошей. Я всего лишь пытаюсь найти свет Веры и не дрогнуть в суровых жизненных испытаниях, общаясь с Богом напрямую, без посредников.

Мои коммунистические идеалы устояли во всех жизненных горестях и терзаниях, они нисколько не противоречат вере в Единого Бога. Вера обогатила и расширила мое видение мира, дав дополнительные и очень веские основания не отступать с выбранных позиций. Вера не только утвердила меня в правоте дела, которому я посвятил жизнь, но и помогла исправить многие ошибки и отказаться от неверных оценок и заблуждений. Ислам укрепил мои революционные воззрения, он очистил их, придав одновременно новое - возвышенное - значение.

Сегодня кончается моя изоляция - она длилась восемь лет и 63 дня, считая с августа 1994 года, когда суданское правительство, подкупленное на американские нефтедоллары, выдало меня DST[6].

Под изоляцией я имею в виду полное отсутствие каких бы то ни было контактов с людьми - даже с заключенными моей же тюрьмы! Позиция французской администрации явно свидетельствует об отношении ко мне не как к «террористу», но как к политическому заключенному, от которого при возможности неплохо было бы избавиться. Думаю, я сегодня единственный заключенный французских тюрем, которому запрещены свидания. Мелочность судебных властей и тюремной администрации доходит до того, что мне запрещено изучать французский язык - единственным моим учебником остается словарь.

Чего же они боятся? Что я смогу изъясняться на их языке, и хорошо изъясняться? Что поставлю в неловкое положение судей, делая по-французски неприятные для них замечания, указывая на пробелы в материалах дела, обличая недостатки в работе следователей? Чего они так сильно опасаются? Что я сделаю заявления, компрометирующие сильных мира сего, или выставлю на всеобщее обозрение непоследовательность судебной системы? Что мои аргументы камня на камне не оставят от устоявшейся системы идеологических взглядов добропорядочных мелких буржуа - этих винтиков государственной машины, которые, облачившись в судейские мантии, позволяют себе попирать ими же написанные законы? А может, они страшатся, что столь явные, вопиющие противоречия напомнят об их собственной некомпетентности и никчемности? Эти законники нарушают судебную процедуру, ущемляют мои права, боясь, что я использую язык как оружие, чтобы защищать права политического заключенного и обличать их систему, да еще подам другим дурной исламо-революционный пример.

Тюрьма для меня - это еще и семейная традиция, которой я горжусь. Я принадлежу к четвертому поколению Рамиресов и Санчесов, которых арестовывали и сажали за то, что они защищали правое дело, руководствуясь политическими идеалами. Не будем забывать, что выбор оружия нам, революционным борцам, был навязан врагом, несоразмерностью противоборствующих сил. Сегодня это называют «асимметричными» конфликтами, объясняют неустойчивым, взрывоопасным международным положением, характерным для «горячих» лет «холодной войны».

Сегодня я - политический заложник, выданный 15 августа 1994 года светским властям на летном поле аэропорта Виллакубле. Никто не убедит меня в том, что люди, организовавшие мое «изъятие» из Судана, превосходно знающие, в какой грязи барахтаются политики и сколько преступлений было совершено во имя «свободы» и так называемых «демократических» ценностей, не поступят со мной так, как поступает медиакратия, закармливающая общественное мнение описанием искупительных жертв и охотно на этом наживающаяся! Горе несчастному, осмелившемуся пойти против государственных интересов, - таков закон, правящий западным обществом, но я этот закон отвергаю.

Французские тюрьмы далеко не курорт. Больше всего мне здесь не хватает теплоты человеческого общения, возможности перекинуться с кем-нибудь хоть словом. Я читаю ежедневные газеты, книги, посвященные нашей борьбе, пишу за шатким пластиковым столиком - им заменили старый деревянный стол, служивший мне первые шесть лет заключения. В Париже я слушал «Radio Orient», смотрел новости, переключаясь с программы на программу (за телевизор администрация тюрьмы берет с меня ежемесячную плату в размере десятой части его стоимости).

транквилизаторами - иначе им не вынести ни жалкого существования без идеалов, без перспективы, без надежды, ни самих себя.

Я сижу в тюрьме, но мой разум и моя душа свободны. Тюрьма является решающим испытанием в осуществлении моего предназначения. В определенном смысле я, узник, свободнее многих и многих людей, живущих на свободе: эти рабы ложных потребностей каждый вечер накачиваются транквилизаторами - иначе им не вынести ни жалкого существования без идеалов, без перспективы, без надежды, ни самих себя.

Тюрьма подарила мне последнюю великую любовь, одарив неземным богатством. Многие могут позавидовать подобной удаче. Я живу этой любовью, яростно надеясь вернуться в самом скором времени на землю моих предков, в Венесуэлу. Но я мог бы жить и в Ливане - я люблю эту страну и ее народ. Я говорю – «жить», потому что никогда и нигде не чувствовал себя изгнанником, ни в Судане, ни за уныло-серыми тюремными стенами Сантэ и Сен-Мор, где меня пытаются еще больше изолировать от внешнего мира…

Почему Изабель? Почему я? Сегодня закон Корана, заветы Сунны и Пророка Мухаммеда связали нас до конца дней. Что сказать о подобной любви - возвышенной, бескорыстной, честной? Это чудо и тайна. Ни на одно мгновение глупое тщеславие не заставило меня поверить, будто я обязан нашей встречей исключительно собственным заслугам, потому что верю в Бога, а наши судьбы на карту жизни наносит Он один. Я остаюсь неисправимым оптимистом, ибо меня ведут по жизни слившиеся воедино идеалы и Вера. Рано или поздно я выйду из заточения, я в этом убежден, даже если, став свободным, замолчу навеки. Я закончил писать «Воспоминания» в ноябре 1992 года в Аммане. Если Аллаху будет угодно, они увидят свет через двадцать лет - в любом случае уже после моей смерти.

Я подчиняюсь воле Всевышнего. Хвала Аллаху!