Mortuo ergo sum: На смерть Гейдара Джемаля

5 декабря этот мир покинул Гейдар Джемаль. Когда я читал биографию немецкого философа Иммануила Канта, меня поразило и восхитило то, насколько действия Канта коррелировали с его собственной философией. Часто бывает так, что философ, да и вообще человек говорит одно, а поступает совершенно иначе. Мысли и поступки Канта не противоречили друг другу. Рационалист до мозга костей, мысли его всегда были последовательны, как и его действия; цель для Канта всегда стояла выше обстоятельств.

Джемаль был совсем другим человеком. Абсолютным иррационалом. Давний друг Гейдара по Южинскому Игорь Дудинский как-то назвал Дарика (так они в Южинском любили звать Гейдара Джахидовича) "ленивым человеком, которому все абсолютно пофигу и писать он не рвался". Эта пресловутая иррациональность Джемаля пройдет сквозь всю его жизнь. Когда мы упомянули в Циолковском при Цветкове о намерении издать собрание сочинений Гейдара Джемаля, Цветков посмеялся и сказал, дескать, удачи, ребята, ибо работать с Джемалем невозможно, в силу его иррациональности, вечном откладывании (писать Джемаль начал очень поздно, да и сказать "писать" - сильно, ибо Джахидовичу, похоже, лень было брать в руки даже перо и "Ориентацию" он начитывал Дудинскому), не слишком щепетильном отношении ни к своему времени ни к чужому. Джемаль жил в "своем" времени, особом. Но, похоже, эта черта объединяла весь Южинский. Возможно, ее имел ввиду и Дудинский, когда в том интервью сказал о странной "Идее Южинского", которой был зачарован Гейдар.

В связи с последним небезынтересно будет заметить, что "трех мэтров" Южинского плюс Дугина объединяет не только яркая иррациональность, но и некая отчужденность от мира сего, не менее яркая интроверсия. Всех их, Мамлеева, Головина, Джемаля и Дугина. Это люди "в себе", работа для них это в первую очередь работа над собой. Измени себя и изменишь мир - это про них. Каждый из них любит быть один, любит скрытность, любит беречь и накапливать энергию, а не расходовать ее на толпу.

Гейдар Джемаль умер и похоронен в Казахстане. Он не захотел, чтобы его тело везли в самолете в Москву. Хотя он и имел право быть похороненным на Новодевичьем кладбище, где лежит его дед, последней волей Гейдара Джахидовича было быть похороненным в одиночестве, вдали от родной Москвы, в предгорьях Тянь-Шаня, рядом с теми загадочными местами, которые Гейдар считал особенными в своем энергетическом и мистическом значении.

Памир, 80-е

Первый раз Гейдар попал на Памир, в Таджикистан в начале восьмидесятых. Затем он побывал там еще несколько раз, один раз с Владимиром Гузманом, написавшим после этого замечательную книгу про свое путешествие. До Гузмана Джемаль таскал на душамбинском кладбище тяжеленные каменные могильники - "по червонцу за смену". Владимир предложил Джемалю выгодный бизнес: торговать коранами! Дело в том, что при советской власти в Средней Азии и на Кавказе полностью были уничтожены все экземпляры корана. Если кому и удавалось сохранить копии, то это было крайней редкостью. Поэтому идею о торговле коранами Джемаль воспринял с энтузиазмом, и на следующий год, Джемаль и Гузман отправились в Душамбе с первой партией. Торговля пошла так успешно, что вскоре толпы ишаков, нагруженных коранами, отпечатанными в Таллине, на родине Гузмана, колесили по всей Средней Азии, снабждая туземное население заветным божественным откровением.

Вот из таких странных, спонтанных и иррациональных событий и состояла вся жизнь Гейдара Джахидовича. После Памира про Джемаля ходило много противоречивых слухов, где он побывал и куда вступал. Имелось ввиду его паломничество, "зиярат" в святые, исмаилитские места и, в частности, посещение знаменитого мавзолея Хазрати-Бурх, в котором он, якобы и прошел инициацию возле Черного камня с оттиском человеческой ладони. Говорили и о тарикате Накшбандийя, и об ордене Ходжагон, и о Черном ордене SS и о других не менее странных и любопытных вещах. Это все уже не важно. Важно то, что Джемаль смог преодолеть и суфийскую метафизику и европейскую философию и, во многом благодаря Южинскому и Памиру создать свою оригинальную философию и метафизику, возвращая нам те смыслы, которые он провел через свободные просторы Крыши Мира и метафизические откровения Южинского.

В Южинском Джемаль познакомился с ключевой фигурой своей жизни, с Юрием Витальевичем Мамлеевым. "Это был новый мир...", - будет годы спустя вспоминать Гейдар. Юрий Витальевич, будучи сильнейшим интуитом и визионером (возможно, большим, чем Головин, но, ходят слухи, что все-таки меньшим, чем Провоторов, с которым Джемаля Мамлеев так и не познакомил), убеждал Гейдара Джахидовича в том, что Логос не может описывать все. Что есть области, в которых он бессилен. Конечно, Мамлеев был образованнейшим человеком и имел солидный опыт в философии (Мамлеев преподавал индуистику и восточную философию в институте), однако это его убеждение было чисто интуитивным. Джемаль же, интуиция которого имела всегда другой порядок, посмеивался над этими наивными для него высказываниями Мамлеева. Будучи на тот момент гегельянцем и панлогистом, для Джемаля не существовало ничего вне Логоса и логики. И вот, однажды ночью, у Гейдара, как он позже выразится, произошло "интеллектуальное озарение", после которого он понял, что весь панлогизм это просто чушь собачья. "Я понял что есть некое Великое Существо, которое объемлет все состояния Логоса, но оно абсолютно несвободно и распято внутри самого себя. И шанс есть только у тех, кто находится на отражениях этого Существа, находящихся на таком удалении от него, когда появляется возможность десинхронизации, но, вместе с тем, на такой близости, чтобы еще сохранялась архетипическая аналогия. Потому что, если десинхронизация будет идти дальше, обнаружится полный бессмысленный хаос."Джемаль записал свое видение (с ударением на "е") на нескольких листах "серо-желтой бумаги фиолетовыми чернилами" и изложил вечером этого же дня свое прозрение Мамлееву. Юрий Витальевич упал на колени и закричал: "Теперь вы наш!!". С этого дня началось духовное преображение Джемаля. С этого дня и вплоть до своей смерти Гейдар Джемаль мыслил в новой методологии понимания реальности, которую он прорабатывал и оттачивал вплоть до своей смерти.

Степанов, Дудинский, Головин и Джемаль, 70-е

Уже после своего интеллектуального озарения он познакомился со второй ключевой фигурой в своей жизни, Евгением Головиным. Головин был фигурой не менее иррациональной, чем сам Джемаль. Более того, Головин сам в своих текстах не раз с яростью обрушивался на современную цивилизацию, стоящую, по его словам, двумя ногами на принципе "рацио". Головин страшно пил. Конечно, пили тогда в Южинском все. Пили страшно. Сам Дудинский рассказывал как они квасили с Джемалем, сочиняя "Ориентацию". Все это было. Сейчас многие язвят по поводу "ведения нездорового образа жизни" участниками Южинского. По большей части занимаются этим с позиции либо Минздрава, либо Инквизиции. Сложно сказать, какая из этих позиций более убога. Людям, которые получают такой опыт из интеллектуальных озарений, из визионерства, из собственного мистического и литературного опыта, в котором тема смерти витает в воздухе, было попросту плевать на свое тело. Эвола, на вопрос, удобно ли ему его нынешнее положение (после войны барон был прикован к инвалидной коляске) ответил, что ему еще с детства не нравится что у него вообще есть тело.

Аморальность же ведения подобного образа жизни не наших умов дело. Конечно, южинские были не "раскольниковские наполеоны", но все что там делалось и все что делалось вне его, все это было нужно. В Южинском царил гоголевско-мамлеевский дух русского безумия. Бог им судья.

После Памира философский крен Джемаля сместился в сторону ислама. Задачей Гейдара Джахидовича стала новая методология и концепция, которая позволила бы "отобрать дискурс у жрецов и отдать его кшатриям" - тем, кого Джемаль считал подлинным вершителям истории. "Моя задача", - скажет в конце своей жизни Гейдар, - "это произвести революцию в понимании того, что такое перцепция, гнозис, дискурсивные технологии. Проще говоря, создать методологию мысли как действенного инструмента свободы, сначала внутренней, затем экзистенциальной, затем политической. Свобода для меня никогда не была механической возможностью выбора, но лишь абсолютным противостоянием внутреннего внешнему".

Знаменитое фото с Басаевым и Хаттабом, 90-е

Кем же был Гейдар Джемаль? Обычно, задающие подобный вопрос, мыслят черно-белыми красками. У таких людей и интуиция слабая, и слабое понимание возможной широты личности. Именно такой, огромной широты личностью и был Гейдар Джемаль. Лекции и статьи Джемаля находили отклик у противоположных по взглядам, мнениям и дискурсу людей. Джемаль мог прочитать лекцию и о Бароне Унгерне, которым Джемаль скрыто восхищался, он мог написать о смысле расизма и национализма с высоких, метафизических позиций, он мог прочитать глубокую лекцию о скрытых смыслах истории, о противостоянии воинов и жрецов, о совершенно изысканной конспирологии, о палестинцах или евреях, об особой роли Турции, о геополитике Евразии и евразийцах, о просмотренных им фильмах и американских сериалах (типа Breaking Bad, который он очень любил), о героях Достоевского, о Женщине и женщинах, о каббале, о метафизике войны - и все это он делал с потрясающей, только ему одному присущей глубиной мысли.

Я знаю людей, которые полностью поменяли свои взгляды на жизнь благодаря Джемалю. Один из них мне сказал буквально следующее: "Джемаль показал и доказал мне, что белое - это черное, а черное это белое. До этого я мыслил иначе". Однако Джемаль не просто менял знаки у констант: он, как Сократ, с которым его сравнил его друг Максим Шевченко, своим присутствием, своей фигурой заставлял людей мыслить шире, выходить из своих этнических, религиозных и мировоззренческих гетто. Сложно сказать, сколько людей приняли ислам благодаря Гейдару Джемалю, как это сделал тот же Шевченко.

Подводя итог его яркой и противоречивой на события жизни, Гейдару Джемалю хочется задать три главных вопроса: был ли он кшатрием, был ли он русским, был ли он, в конце концов, мусульманином?

Был ли Гейдар кшатрием? Конечно, вся эта кастовость, вместе со всеобщим смешением, даже несмотря на продолжающуюся актуальность индуистских гун, в прошлом. Сам Джемаль, будучи очень смешанным в своей этничности субъектом, уделял происхождению очень серьезное внимание. Гейдар имел русские, азербайджанские, татарские и многие многие другие корни. Говорят даже, его первой женой была еврейка, та самая Лена Джемаль, которую можно увидеть в герасимовских документалках про Головина, родившая ему сына Орхана. Несмотря на это, Джемаль был стопроцентным русским, даже вернее будет сказать, московским русским философом. Это не был человек восточной ментальности. Это был европеец до мозга костей. Русский из него примерно такой же как из Познера. То есть скорее они, в придачу с Головиным, больше французы, нежели русские, каким является, к примеру, Дугин. Только Джемаль выше ценил своего любимого писателя Достоевского, а Толстого считал врагом русскости, а Познер, напротив, считает Толстого выше, а Достоевского "очень плохим человеком".
Кшатрийство Джемаля - это кшатрийство пера. Интеллектуальный джихад. Джемаль мечтал застать при жизни революцию в России. К сожалению, не получилось. На вопрос Познера, где бы он хотел родиться и в какое время, Джемаль ответил, что в России, в конце XIX-го века, дабы застать революцию. Кое о чем это говорит.

Джемалю повезло родиться в России. Он называл нашу страну "черной дырой" и "царством абсолютного хаоса", где "лихой мужик ходит с топором", в метафизическом плане, конечно. Родись Гейдар где-нибудь во Франции, или в Швейцарии, повторил бы он судьбу Генона? Не думаю. Совершить зиярат на Памир? - да. Прочитать лекцию в Кейптауне? - да. Посетить Мекку? - да. Уехать из Европы в исламский мир? - нет. Важно понять, что такой феномен как Южинский дал понять, что метафизика возможна и в Москве. Поэтому, храня в себе интровертный оккультный огонь, можно жить практически где угодно в какой угодно стране. Но и в этом плане Россия страна уникальная. И Гейдар прекрасно понимал это.

Гейдар Джемаль был специфическим русским исламским интеллектуалом. Его отец был художником, написавшим больше 850 работ посвященных Монголии. В его творчестве, особенно в красках, явно прослеживается влияние Рериха. Скорее всего, и в мировоззрении Джаида Джемаля (именно "Джаида", без "х", которую отец-Джемаль почему-то не любил) так же возможно влияние Дальнего Востока, буддизма. Так или иначе, даже будучи формально приверженцем какой-либо идеологии или религии, ничто так не выдает подлинную веру человека как его творчество.
Кстати с Монголией Гейдара связывает и еще один момент. Джемаль утверждал, что его род был чингизский, восходящий аж к самому Чингисхану, через его второго сына, Чагатая. Можно быть уверенным, что Гейдара, столь трепетно относящегося к своему роду, явно грела мысль, что его род восходит к величайшему завоевателю в истории человечества.
Мать Гейдара была дрессировщицей, приручала волков и тигров. Поэтому маленький Дарик вполне мог оседлать тигра еще в самом раннем детстве. Джемаль любил подчеркивать "кшатрийство" своей мамы, которая могла бесстрашно приручить волков, которые абсолютно не подвергались дрессировке.

И по отцовской и по материнской линии у Гейдара Джахидовича были очень серьезные номенклатурные предки, которые здоровались за руку чуть ли не со Сталиным. В этом плане происхождение у Джемаля отнюдь не кшатрийское, а полностью богемно-советское. Но ведь не родовитость определяет "кшатрийство". Сам Джемаль и при личных встречах любил намекать и на вечную актуальность гун (саттва, раджас, тамас) при рождении человека, и на важность наследственности потомственных солдат наполеоновской армии; но при этом вся важность рода, опять же кажется слишком иррациональной у Гейдара, взаимоисключающей. Сейчас можно сказать, что Гейдару Джахидовичу просто очень хотелось чтобы род его казался довольно грозным, что в крови у него текла "кшатрийская кровь", укрощающая тигров.
Вот таким специфически противоречивым, как и все в жизни московского философа, русским кшатрием пера был Гейдар Джемаль.

Но главный вопрос - был ли Гейдар Джахидович Джемаль мусульманином? И здесь опять же все может показаться крайне неоднозначным. Интеллектуальное становление Джемаля явно не было мусульманским в принятом смысле слова. Но, на самом деле, в радикальном корне своем, каким в корне и является ислам, оно было безусловно строго монотеистическим и, следовательно, мусульманским. Впервые маленький Дарик почувствовал ненависть к Системе, когда услышал по радио совковый лепет о новых победах коммунизма. Подобно Уинстону из орруэловского "1984", он почуял всю лживость окружающего его мира. У каждого из нас был подобный опыт (тот, у кого подобного опыта не было, непонятно зачем читает эти строки). В дальнейшем Гейдар открыл для себя библиотеку своего покойного деда, где познакомился с немецкой классической философией и стал абсолютным сторонником Гегеля и категорическим панлогистом. В дальнейшем, он, как уже было написано, отказался от этого, как в дальнейшем он точно его обозначит, "неоплатонизма" и перешел r радикальной теологии, через которую он объяснял весь ход истории, изложенной в книге "Революция Пророков".

Однако, от бытовой жизни Джемаля до его глубочайших метафизических откровений, у ряда мусульман появляется не одна причина усомниться в исламском дискурсе Джемаля. Как это часто бывает, множество учеников Джемаля, в основном русских, принявших ислам, отвернулись от учителя, сославших именно на искажение самого  ислама Джемалем. В частности, многие недовольны, что в метафизике Джемаля как бы два созидателя, Бог-Аллах и Демиург. И, на самом деле, Демиург создал практически все, что в "каноническом" исламе создал Аллах, а джемалевский Бог якобы стоит вне всего этого, а является некоей точкой, неким другим началом, об которое эта реальность спотыкается. И он своей "бациллой" нетождественности заражает человека, дабы тот "жег глаголом сердца людей".
Это лишь одно из противоречий с "чистым исламом" которым бывают недовольны противники Джемаля. Есть целый ряд и метафизических и этических и бытовых вопросов, с которыми не соглашаются бывшие джемалисты и попросту обычные мусульмане.

Это самая трудная сторона творчества великого философа, коим Джемаль, без сомнения являлся. На наш взгляд, Джемаль вернул не просто исламу, но всему монотеизму его подлинные ценности, его подлинную метафизику, его подлинную этику, подлинный эзотеризм, и, в конечном счете, подлинный смысл, именно такой, какой он у Джемаля - многосторонний, тайный, даже оккультный, при этом явный для тех, "кому Аллах расширил грудь", глубокий и смертельно противоположный тем, кто любит свой архетип.
Противники Джемаля, как правило, это либо бывшие фашисты (а, между нами говоря, фашисты бывшими не бывают), до сих пор питающие раболепскую склонность к идолу-тагуту, либо этнические (в редком случае иные), погрязшие в муфтиятском вонючем клерикализме и адатстве мусульмане, либо еврейские или околоеврейские люмпены, которых Джемаль когда-то обидел правдой, либо просто люди, для которых философский дискурс Джемаля как обертон в их складной композиции, вносящий сбой, которые они стараются побыстрее залатать, как брахман латает метафизическую дыру в сердце раненого откровением, шепча тому, что это лишь его эго...

И вот Гейдара нет с нами. Это великая утрата, утрата одного из самых сильных философов современности, хотя о каких философах вообще сейчас может идти речь!.. Джемаль когда-то сказал, что советская система была хороша тем, что давала советскому человеку столь мощное воспитание, что последний мог взглянуть на мир глазами философа масштаба Гегеля. Таким и был Гейдар Джемаль. Масштаб его мысли поражал, а тех кого не поражал, просто мало с ним знакомы, недостаточно глубоко задумывались над его посылом и его смыслами. Многие видели в нем простого политолога, рассуждающего о Ближнем Востоке. Но это была только одна, незначительная сторона интересов Гейдара Джемаля.

Главной же своей заслугой Джемаль считал революцию мысли. Казалось бы там, где уже и сказать-то нечего, где стоит мощная и всеобъемлющая (воистину всеобъемлющая!) Традиция, которая объясняет все, все миллиарды миров и миллиарды лет, замкнутых в великие циклы, вдруг появляется человек, который, подобно древнему греку восклицает: нет! это еще не все! И переворачивает великую Традицию вместе с Геноном с ног на голову.

Mortuo - ergo sum! Так сказал Гейдар Джемаль на лекции, которую мы организовали в Санкт-Петербурге. Я мертв - следовательно, я есть! Вслед за Декартом, которого Гейдар долгие годы не понимал, вслед за Кантом, которого ему пришлось серьезно пересмотреть после отказа от гегельянства, Джемаль выдает мощную и безумную формулу: я мертв, следовательно, я есть!
Сейчас он мертв. Но есть ли мы, живые? Отложенная в нас смерть свидетельствует, что да, есть и мы. В этом - весь неподъемный пафос философии и метафизики Гейдара Джемаля. В этом - вся квинтэссенция парадоксальности мысли великого философа. Mortuo, ergo sum.

В глубокой ночи без конца и без края 

Я веки смежаю и вижу зарю 

Я знаю, то - зарево дальнего рая

Где я как сухое полено сгорю 

Открою глаза - темнота и - не звука 

Огромен и пуст непротопленый кров 

И пылью алмазной бесстрастная скука 

Ложится на космос как смертный покров 

А в черной пустыне бездумно и гордо 

Вздымаются ели в колючей броне 

Их мягкие кроны их твердые бедра 

Готовы к терпенью и к смерти в огне 

Как елкам в зеленом и сумрачном теле

Мне жить под снегами до знойной поры ...

В их медленных лапах ликуют метели 

А летом целуют их стан топоры. 

Да простит тебя Аллах, брат.

Рецензия на фильм "Нимфоманка" Ларса фон Триера

Может быть многие заметили, что после просмотра фильмов Ларса фон Триера остается какой-то очень странный неприятный осадочек. Интуиция подсказывает, что это нечто по-постмодернистки противоположное античному "катарсису". Но минуточку, а стоит ли у Триера в принципе задача катарсиса?

После просмотра "Нимфоманки" я прочитал комментарии, очень много комментариев к фильму, и поначалу приятно удивился, что понравился этот фильм больше женщинам, нежели мужчинам. Был бы я Отто Вайнингером, непременно бы отметил, как многие комментаторы, что это потому что женщина шлюха по определению. Другие, напротив, обвиняли Триера в мизогинии. Но, все же, почему так распределились симпатии?

Очевидно, мужчины испытывают отвращение, тревогу и беспокойство при просмотре "Нимфоманки" больше чем женщины, потому что в фильме Триер удивительным образом сумел переставить женщину и мужчину ролями. Причем в такой важной вещи как секс, где мужчина вроде бы как хозяин. И вот тут у мужчин забомбило.

Очень забавно было читать мужские комменты, где мужчины пытались как то пошло пошутить над фильмом. Ну знаете, в духе "спасибо, подрочил", "тема сисек не раскрыта" (!?) и прочая банальщина. Известно, что мужчина горазд пошутить о сексе. Особенно на тему порно. Женщина же как-то стесняется, как-то ей не очень приятно говорить о таких вещах. Мужики же назло своим женщинам любят обсуждать порнуху, только дай повод! Поэтому читать эти прекрасные в своей саморазоблачительной убогости мужские комменты без улыбки просто невозможно: мужчины гасят напряжение с помощью юмора, как бы натягивая себе на голову простыню и забалтывая тревогу. Я никогда еще не видел ничего подобного.
Признаться я и сам было запротестовал поначалу, сам почувстовал тревогу, как же так, Ларс, зачем снимать такую мерзость... А потом уже улыбнулся и понял: сукин ты сын, вот это разоблачение!

А что же женщины? Женщина тут заняла место мужчины. И как удивительно видеть, что женщинам это место пришлось по нраву. Конечно, они не стали опускаться до низкой мужской пошлости, и троллить мужиков (noblesse oblige), но вот эти похвальные комментарии в духе "мы то знаем как на самом деле" вызывают не меньшую улыбку, чем мужские оправдания. Женщина как бы воспарила над мужчиной и его пошлостью, и тот теперь смотрит на нее не как раньше на него смотрела женщина, но как ребенок смотрит на взрослую тету, которая чем то влечет его, но он пока не знает чем. Женщина упивается этим превосходством. Чувствует себя Снежной Королевой, возвышающейся на ледяном троне перед Каем.

Это и есть постмодернизм Триера, о котором столь много сказано, и столь мало из сказанного верно: в нем очень откровенно, без модернового лицемерия, без накрахмаленных париков и лжи показываются самые откровенные сцены, разоблачающие самое нутро современного человека.

В фильме очень грубо, по-триеровски, раскрывается тема кризиса любви и секса. Показательна сцена, когда молоденькая Джо после секса говорит своим любовникам одну и ту же фразу: я никогда не испытывала оргазма. И один отвечает: я тебя люблю. Комментарии? :)
И весь фильм пестрит такими тонкими сексуальными моментами.

Отдельно хочется отметить категорию людей, которым этот фильм не понравился просто своей безнравственностью и пошлостью. К сожалению, большинсто из них просто надели маску моралфага, и, будучи девственниками и самообманщиками, пытаются как-то оправдаться перед самими же собой. Этот фильм снят и для них тоже. Перед остальными, у которых с "этим делом" все в порядке и которым просто отвратительна подобная тема, приходиться снять шляпу. К таким людям относится отец Джо, который в детстве учил доченьку любви и добру. Но доченька пошла другим путем. Ну что тут сказать... Не в коня корм, папенька.

Умиление вызывают еще две категории граждан, которые фильм все-таки оценили. Первые - это те, кто как то пытаются осмыслить фильм в плане раскрытия психологических расстройств персонажей. Тут вам и шизотипическое растройство, и деминиция, и циклоидная истеричность и черт его знает что еще. Такие "психологи" как то пытаются разобраться в болезнях персонажей, подробно расписывают диагноз и видят в нем основном посыл фильма. На деле такая зацикленность на психологизме персонажей смысл фильма как раз таки убивает.

Вторая категория это вечно сочуствующие. Это, в основном, конечно, женщины и инфантильные мужчины. Они тоже вроде как такие вот психологи, но более душевные, что ли. Эта категория вообще любят фильмы о всяких расстройствах, о, что называется, пограничных состояниях. У них часто нет оценки фильма, они просто сочуствуют персонажам. Очевидно, и у них самих присутствуют какие-то признаки подобного растройства или им бы этого очень хотелось.

Много писали о "нулевой" художествнной ценности фильма. Это вздор. Изумительный саундтрек, от Раммштайна до Чайковского, очень неожиданное повествование сцен, последовательное проведение одной линии через всю природу человечесвого бытия. Великолепное сочетание несочитаемого: пошлость, душа, наживка, небо, рыбалка, математика, откровение, пенисы, схема парковки, природа, иконы, вагины. Триер.
Откровенные порнографические сцены в фильме не эпатаж и не самоцель, но необходимый и очень важный нюанс, органично вплетенный в ткань сюжета. "Нимфоманка" - провокация для отчужденного сознания, саморазоблачение культуры построенной на сексе. Ваши реакции разоблачают ваши комплексы.
Поэтому такая порнография необходима для выявления, понимания и преодоления того, что нас преследует.

5-ти часовой фильм подарил актерам если не лучшие, то одни из лучших ролей, когда-либо ими сыгранных. Короткий эпизод с Умой Турман, которую даже не узнать поначалу, первый раз позволил посмотреть на Уму как на серьезную драматическую актрису. Без грима, мечей и пакетиков с героином.

Завершающий эпизод трилогии "Антихрист" - "Меланхолия" - "Нимфоманка". Это картины о любви, сексе и воли к смерти. "Нимфоманка", как и кроненберговский "Опасный метод" раскрывает, через переосмысления секса, волю к смерти и перерождению. Ведь секс, по своей природе, это стремление к перерождению, это осознание близости смерти и ее преодолению. И это еще интуиция, что в центре смерти лежит чистое последнее удовольствие. Стремление к оргазму есть стремление к бессознательному достижению некоей цели, но оргазм это еще не конец. Потому что чистое удовольствие лежит за его пределами. По этой причине наиболее противно становится после точки высшего экстаза, потому оргазм не содержит в себе последнего ответа. Следовательно хочется еще и еще. Рождается феномен нимфомании, ненасытности, превращение секса в банальность, диагноз современным мужчинам и женщинам.
"Нимфоманкой" Триер снимает табу, дает нам возможность к переосмыслению секса и смерти.

Без "Нимфоманки" не понять до конца остальных частей триеровской трилогии. Но и без остальных частей трилогии не понять "Нимфоманки". Каждый фильм дополняет другиеки два, смотря один, хочется постоянно возвращаться к остальным, пересматривать их и переосмыслять. Вся трилогия представляет из себя очень тяжелие драмы с крайне тяжелым переживанием и саморазоблачением. Это сильнейшая трилогия режиссера, и одна из самых серьезных работ в истории кинематографа, которая ставит Триера в один ряд с величайшими европейскими интеллектуалами калибра Карла Густава Юнга.

Кинематограф Триера противоположен тому "античному катарсису", о котором было упомянуто вначале. Вектор его творчества направлен в сторону, противоложной "Фонтану" Ароновского. Это и исповедь маски и срывание всех и всяческих масок. И выглядит это гораздо искреннее, истиннее и важнее. И конечно, интересы Ларса фон Триера по-прежнему в области религии и метафизики, а не в похотливой любвеобильности больной женщины. Поэтому откровенные сцены в фильме показананы нарочито грубо, без портящего налета эстетичной эротики.

"Нимфоманка" - крупнейший пятичасовой кинороман, полностью охватить который в одной рецензии было бы делом слишком титаническим и даже неблагодарным по отношению к режиссеру. Разбирать по полочкам все психологические уловки режиссера, все смыслы от самых незначительных до самых крупных, всех персонажей и главы кинокартины это область очень интимного устного повествования. Писать об этом не стоит.

Никогда еще не был так уверен в величии датского режиссера.

АПОЛОГИЯ ГИНЕКОКРАТИИ

– И ты начал ее посвящение и бессилен продолжать. Я это знаю. Ты мог наполнить ее сон чудными видениями, ты вызвал лучших сынов воздуха и приказал им убаюкивать ее сон, но ее душа не слушает их, она возвращается на землю и уклоняется от их влияния. Почему? Слепец, разве ты не видишь? Потому что в ее душе все любовь. Нет никакой соединяющей страсти, которая привязывала бы ее к мирам, с которыми ты хочешь познакомить ее с помощью твоих таинственных чар. Эти вещи привлекательны только для ума. Что имеют они общего с земной страстью, с надеждой, которая сама поднимается к небу?

Эдвард Бульвер-Литтон, "Занони".

Живем ли мы в гинекократическом обществе? Такой вопрос задал Юлиус Эвола в 1936 году на страницах итальянского журнала. Эволу вдохновила на написание буря, пронесшаяся по интеллектуальной Европе с осмыслением наследия швейцарского ученого Иоганна Якоба Бахофена. Тезисы, которые сформулировал Бахофен, исходя из многолетнего и усердного изучения мифологии и религии древних народов не смогли оставить в стороне "последнего рыцаря Европы".

Бахофен устанавливает изначальное существование матриархата: в "золотом веке" половые связи были не ограниченны, установление отцовства было крайне затруднительно, поэтому ребенок определялся по "материнскому праву". Отсюда – уважение к женщине и, как следствие, высокое ее положение. Более того, продолжает Бахофен, переход к созданию так называемой "семьи" в современном смысле означал упадок древнего общества, нарушение религиозных устоев, так как "мужчина один вступал в контакт с одною же женщиной, тем самим узурпировав право на нее от других мужчин".

Примерно в это же время немецко-фризский ученый, первый шеф Аненербе, Герман Вирт пишет очень серьезные исследования на достоверность "Хроники Ура-Линда", якобы древнейшей мифологической рукописи, в которой указано, что власть в древности принадлежала так называемым "белым матушкам", weisse frau. И что такие черты как экспансия, завоевание не отличали древнее общество, а были привнесены извне "варварским субстратом".

Эвола на фронте

Итальянскую кшатрийскую экспрессию Эволы глубоко задели два этих исследователя, а вкупе с обретающими популярность феминистскими идеями, мыслитель посчитал необходимым встать на защиту "мужского" на страницах своего журнала. Доарийскому культу Матери Эвола противопоставляет греческий "апполонизм" и его предельную концентрацию в мужском римском обществе. В присущей итальянцу пафосной манере Эвола обращает внимание на современность, просит просто взглянуть на лица людей, в которых не осталось ничего мужского, а лишь беспардонная теллурическая витальность. Как и другие фрустрированные записи Эволы (см. "Языческий империализм"), статья не представляет ни весомого аргумента в пользу мужчин, ни интереса сама по себе.

И все-таки. Что стоит за "мизогинией" Эволы, Ницше, Вайнингера? Когда мы читаем у последнего "... женщина настолько грязна, что не может быть матерью, а только шлюхой", когда Ницше просит захватить с собой плетку, прежде чем пойти к женщине, что за этим следует видеть? С чем связана эта ненависть, презрение, а в лучшем случае, предупреждение? К сожалению великие мыслители не стали углубляться в женскую тему. Подобно поэтам они лишь воспевали мужское, но воспевали чувственно, работая с интуицией, а не с мыслью.

Что фундаментально отличает мужчину от женщины? Физиологически – практически ничего, у мужчины даже присутствуют молочные железы. Различия еще больше стираются на просторах России: здесь женщина не уступает мужчине не только в физической силе, способной и коня на скаку остановить и натаскать бревен для сруба, но и своей мужественностью. А о славянской женской красоте ходят легенды. "Нигде я не видел таких красивых женщин и таких уродливых мужчин", признался Карл Лагерфельд, посетив Россию. И все-таки.

Спустя недолгое время после написания своей блестящей работы "Пол и характер", Отто Вайнингер совершил самоубийство. Судьба Ницше известна. Гибельная связь мужчины с женщиной стала притчей во языцех, а в последнее время такие сюжеты стали объектом многочисленных шуток. Даже создатель, давайте признаемся, довольно мужского национал-социалистического строя Адольф Гитлер поженился только на 57-ом году жизни, а на следующий день... застрелился. Я не хочу каламбура, я лишь намекаю на определенные черты, свойственные напряженному мужскому созданию.

Ницше. Почти всё.

Почему идея женщины при ее глубоком рассмотрении неразрывно связана с идеей смерти? Почему женщина, по словам великого мыслителя, это "последняя истина, и, одновременно, бездна?". Живем ли мы действительно в гинекократическом обществе? И почему вообще женский знак вопроса оборачивается для нас столь враждебным изогнутым змеем, требующим дать восклицательный ответ на женский вопрос?

Тема смерти, тема победы над смертью очень четко прослеживается и в ярких, пробивающих насквозь афоризмах Ницше и в смелых женоненавистнических нападках Вайнингера. Для Юлиуса Эволы эта тема является центральной. Почему мужчину так волнует тема смерти, почему у женщины нет такого негатива по отношению к полному забвению? Мне видится, что именно в этом и состоит фундаментальное различие между женщиной и мужчиной.

Архетипически девственница является бессмертной. Бессмертная чистая дева мифологически наиболее четко описывается в фигуре воинствующей Брунгильды. Исторически бессмертная девственница воплотилась в фигуре Жанны Д'Арк.

В отличии от женщины, мужчина смертен всегда. Мужчина рождается смертным. Но что значит смертным? Быть смертным, значит быть носителем в себе некоей вещи, которой, вроде бы и нет. Если мы говорим, что смерть есть, то, будучи людьми серьезными, мы должны понимать, что в таком случае нет бытия. Если смерти нет, то какие вообще тогда могут быть вопросы. И девственник, и нет, мужчина всегда несет в себе нечто непонятное, еще более непонятное, чем то, что он оплодотворяет в женщине, делая ее смертной. Познавая неизвестную во всех смыслах женщину, мужчина познает себя, точнее то, что является залогом его собственной жизни. “Obscurum per obscurius, ignotum per ignotius”: "Познать темное еще более темным, неизвестное более неизвестным", гласит алхимическая заповедь.

Вайнингер. Уже всё.

Только смертное имеет право на существование. Но как женщине расценивать этот "подарок"? Так, что метафизически жизнь девственницы смысла не имеет. Потому что то, что изначально бессмертно не несет в себе вкуса жизни. Оно божественно, гениально, архитипически бессмертно. Страх перед мужчиной у такой женщины имеет не столько экзистенциальный, сколько теологический характер, от встречи белой кожи и острого кривого кинжала, бесконечной гомогенности и рвущего эту безмятежность смыслом.

Главный герой романа Эдварда Бульвера-Литтона "Занони" бессмертный многотысячелетний, но вечно молодой халдей Занони спрашивает у Стража Порога, почему его возлюбленная, Виола, не внимает его чаяниям о вечной жизни, почему он, обретший бессмертие и достигнувший высшего знания бессилен что-либо сделать, чтобы хоть на йоту приблизить любовь своей жизни к его величию. "Твоя любовь только насмешка над любовью, – отвечает Адон-Ай, – ты не можешь любить, как те, кого ждет смерть и могила."

Все в Виоле есть любовь. Когда разговор заходит о бессмертии, непонятно, что является субъектом этого бессмертия в различных религиозных и эзотерических учениях. Если смерти нет, то и спасать нечего. Если смерть есть, то по отношению к чему она есть и как избежать этого "есть"? Что же получается, что любовь каким-то образом не связана с бессмертием? Невозможно быть бессмертным и любить?

Глупец Занони не понимает, что любовь это и есть смерть. Познав все в этом мире, халдей не познал ничего. Потому что то теологическое, находящееся за гранью метафизики полностью познанной Занони, и является подлинной ценностью, и, что именно это хоть и забыто и отброшено как первое ненужное в жизни и будет его залогом любви и жизни вечной. Поэтому никакие чары не способны "поднять" Виолу до уровня Занони. Только в конце, английский Фауст поймет это. И умрет.

Бульвер-Литтон

Ни во времена Эволы, ни во времена "века золотого" и ни сейчас мы не живем в гинекократическом обществе. Говорить, что современный мужчина "уже не тот", значит просто болтать языком. Говорить, что власть захватили женщины, это ставить себе диагноз. Сама женская по сути своей субстанция и является тканью этого мира. Мужчина в нем – мореплаватель. Безусловно существует некая инволюция, энтропия, но дано это как фундаментальный закон вселенной. Есть некий сюжет, точнее некая форма для сюжета, которая спирально закручивается от точки абсолютной потенции к точке абсолютного нуля. Мужчина определяет, в какую сторону вести его корабль. По кругу, начав путешествие со своего островка, и, переплыв всю землю, снова вернуться на свое место, завершив этот цикл человечества ничем, либо наделив свое путешествие сюжетом и смыслом.

Отношение к жизни, путешествию, деланию мужчины зависит от его отношения к смерти. Последняя загадка которая не дана мужчине вообще ни в чем, а только лишь в интуиции, в той самой интуиции недоверия великих мыслителей к женскому, о котором и был разговор в начале, состоит в том, что смерть является двойником человека, и в двойнике этом ее двойная природа: женского и мужского. Мужское здесь присутствует (точнее даже сказать отсутствует, хотя здесь вообще лучше ничего не говорить) как полная стерильность, которая в потенции своей не может ничего родить, поэтому и стерильна. Женское проявляется как бездна, как отсутствие для того ключа, который должен вставить в нее мужчина.

Как бы не извращалась Традиция и Постмодерн, какие бы невероятные сюжеты не всплывали бы из традиционной мифологии, с полумужчинами-полуженщинами, и не воплощались бы в постмодернистской педерастической истерике, все равно мужчина и женщина будут составлять то великое нетождество, которое и является пассивным утверждением самой жизни. Ее активная же сторона это и есть оборотная сторона этого нетождества, которая и присутствует как смерть того и другого.

В любви мужского и женского и воплощается полная осознанность бессмертия. Но не в некоей соблазнительной для инфантильного сознания идее андрогината, который якобы соединяет противоположности в нечто целое, но именно в самой любви как в наличии этих нетождественных полюсов, между которыми происходит трагедия, которая отсутствует в универсальном, снимающем все различия.

Современным мужчине и женщине не обязательно читать Бульвер-Литтона, Эволу или другой высокий эзотеризм. Современному человеку не надо ныть, что власть принадлежит исключительно мужчинам или женщинам. Молодой человек сейчас, признаваясь в любви, имеет в виду не "я тебя люблю", а "мне нравится испытывать те чувства, которые я испытываю, находясь рядом с тобой". Это и есть самое страшное. Современным мужчинам и женщинам надо просто научиться любить. А это не так-то просто.

"Опустошитель" #14, декабрь 2014.

РУССКАЯ ЗИМА

Ни один русский писатель не приносил мне столько удовольствия при прочтении как Гоголь. Я прошу понять меня правильно, я говорю именно Удовольствие. Это довольно тонкое национальное чувство, которое Лакан, например, называет по-французски jouissance. Жюисенс. Очень красиво. Вообще-то у Лакана оно связано с оргазмом, поэтому мне оно и кажется сугубо национальным. Очевидно, что русский кончает не как француз. А француз не как японец. Это стало уже давно поводом для пошлых анекдотов. И вот то, что мы читаем у Гоголя, вызывает довольно интимные чувства, связанные с сексуальностью. А как известно, чувство обостряется, когда человек себя сдерживает. Поэтому литература или, вот, музыка, может служить как некая отдушина, интеллектуальный онанизм. Говорят, Гоголь-то так и умер девственником.

Но вообще-то жюисенс у Лакана связано с удовольствием от смысла. Но это не "достоевский смысл". То есть, когда я читаю, как Ставрогин кусает за ухо губернатора, я конечно очень напряжен, но это напряжение не сексуально. Оно связано с мышлением, а не с чувством. Подумайте над этим.

Лакановский jouissance связан с чувством. При этом он фалличен. Значит, это чувство мужское. Ну по Лакану так. То есть, когда я люблю, например, бабу, то я люблю не саму бабу, а то самое жюисенс. То есть я им наслаждаюсь. Россия, это, как известно, баба та еще. Поэтому и гоголевская любовь к этой бабе, любовь такая, трубадурская. Или миннезингеровская. То есть миннезингеру баба сама по себе не нужна. Ему нужна minne. А бабу он найдет в борделе. Minne в борделе не найти, поэтому и нужна ему "прекрасная дама". Упасите меня только от геополитических похотливых аналогий.

Но к концу своей жизни старый жид Лакан понял, что есть-таки и женское, "очень специфическое" жюисенс. У женщин как всегда "все иначе". Женщины жюисенс не понимают, они его чувствуют, переживают, но ничего о нем не знают. Как будто мужики, что до Лакана, что после него понимали жюисенс! Чтобы окончательно не запутаться с этим "багажом наслаждения", старый еврей ввел математические термины. Jφ - это мужской, фаллический жюисенс, а JA - женский, жюисенс Другого. К сожалению, Лакану не хватило жизни, чтобы решить уравнение с тремя неизвестными: мужским жюисенс, женским жюисенс и их отношением. Мне же для его решения потребовалась великая аксиома русского философа Эскобара. Получилось Jφ = JA = HμyNja.

Поэтому Гоголь это конечно самый чувственный, самый сексуальный русский писатель. Писатель de jouissance. Конечно, наши братья могут сказать "Знову москалі нашого Гоголя відбирають!". Но их можно понять. Все-таки с нашими брятьями у нас общие сексуальные проблемы. События на Донбассе это очень хорошо иллюстрируют.

Хорошо было бы так, по-лакановски и вширь и в вглубь произвести деконструкцию такого гоголевского национального наслаждения. Но проклятая русская лень мешает мне это сделать. Поэтому ограничимся лишь этим текстом.

Весьма примечательно, что только так называемые патриоты могут испывать наслаждение от любви к "родине". Потому что нет в русском языке эквивалентов французским словам le patriotisme и la jouissance. Потому оставьте патриотам трубадурскую любовь к России, где нет места любви, в лучшем случае одно minne только. А мы возьмем себе нашу любовь, в которой есть настоящее напряжение, в которой есть полюса, в котором нету никаких ни minne, ни jouissance, ни прочего ненужного эгоизма.

Мы любим Россию по-особому, не надеюясь на взаимность. Оттого что сама Россия нас не любит. И не саму Россию мы любим, как толстую румяную бабу, которая нас может прижать своей мягкой рукой с теплой сиське, а другой по головушке погладить. Перефразируя одного очень религиозного француза: "Наша любовь к России не нуждается во взаимности, поэтому огонь нашей любви никогда не даст дыма".

Россию мы мыслим как ледяное царство, в котором огонь нашей любви не может искать взаимности. Но лед России не даст дыма от соприкосновения с нашим огнем. В России мы ищем то темное ядро, негативным полюсом которого и является русская зима. Позитивным огненным отражением этого полюса в нас самих является ее женская сущность. То есть не Россия сама по себе женственна, а в нас самих и в нашем пламени, как в пламени свечи есть темное ядро, есть наш женский полюс, как некая бездна которая и притягивается ледяной русской стерильностью.

В этом мы видим выход из русской зимы. И это не нацистская, как может показаться, гербигеровская космогония противостояния огня и льда, из которой рождается мир. Это вещь более глубокая и объяснение ее не в этом тексте. Оборотной стороной актуализации этой бездны является Смерть. Кто этого не понимает, найдет в России только свою погибель. 

Интеграл Минотавра

Часто бывает, что сидя в каком-нибудь необычном месте (например, в университете), в голову начинают лезть всякие мысли и образы, которые тут же сметаются потоком очень нужной нам информации от преподавателя, которую надо тут же записать, не для себя, а так, для виду, что ты что-то делаешь.
Так и я, сидя однажды за партой в какой-то унылой, окрашенной в нежно-зеленый цвет, аудитории всерьез задумался, как происходит, что я начинаю что-либо понимать. Предмет был какой-то явно математической направленности и на нем меня, как и других людей, заставляли интегрировать, не поверите, - какие-то дифференциалы. Я все не мог понять, как же, как, черт возьми, их интегрировать?! Вдруг, за какую-то долю секунды (хотя я до сих пор не понимаю, связано ли это хоть каким-то образом со временем), - меня буквально пронзило молнией: я понял. Это очень странное и приятное чувство, и читающие меня поймут, когда ты вдруг начинаешь понимать, как решается та или иная задача.
Но меня теперь не волновало решение задачи. Меня волновало другое: откуда берется понимание. Конкретно, откуда оно приходит. На примере математической задачи я задался вопросом, есть ли какая-то универсальная формула, хотя бы для решения именно математических уравнений, по которой бы можно было прийти к пониманию "с ходу" любой задачи. Что надо сделать для этого: выстроить в своем мозгу постепенно, шаг за шагом, некую конструкцию, чтобы взглянуть на нее извне; а, может, напротив, самому стать кирпичиком в этой конструкции, и видеть все как часть единого целого? Или, такой вариант: создать некую структуру и закон, научится мыслить в его рамках, логично, рационально, ведь это всего-лишь математика, здесь по другому не бывает, и постепенно прийти к пониманию?
Тогда я не нашел ответа. Но предмет сдал.

Возвращаясь к этому вопросу сегодня, спустя пять лет, когда я уже очень даже много всего почитал и весьма не мало подумал, я смотрю на эту проблему совсем по-иному. Почему это важно?
А вот почему: кратчайшее расстояние, учат нас со школьной скамьи, между двумя точками - это прямая (кстати, это слова Рене Декарта - мэтра рационализма и выстраивания жизни по законам математики). Нам рисуют на доске две точки - и соединяют их прямой линией: ни у кого не возникает сомнений, что учитель не прав. Это нам потом дорого стоит.
В жизни, в реальной жизни, все совсем не так. Все, конечно, так для, опять же, математического, логически ориентированного рационального разума. Для людей же, привыкших жить не правилами и законами, а сердцем и душой, такой постулат вызывает не то чтобы сомнение, но полное непонимание и отторжение.
Когда вы гуляете по лесу, без какой-либо цели, прямая ли является кратчайшим расстоянием между вами и неведомым ничто? Поиск себя и той точки, в которую падает лучик, освещая своим светом вашу душу, которую иначе не разглядеть в абсолютной темноте современного мира, подобен блужданию по лесу. Сколько тропинок, сколько преград вы встретите на своем пути - куда податься, - неужели напрямки? Это глупость. Блуждание в этом мире одинокой личности, подобно блужданию в темном лесу или пещере, где ты идешь на ощупь, натыкаясь на острые камни, спотыкаясь об упавшие деревья и ветки, а все почему? - да потому что то, что называют матрицей мышления заточено отныне теми рационалистами, с важным видом рисующими прямую между двумя точками. И книги, и советы людей, которые приближают нас к нашему неведомому горизонту, - это как метки на деревьях, как примятые листья и поломанные ветки, как следы - могут вывести тебя из этой темноты, а могут завести еще глубже, откуда уже никогда не выбраться.

Как же избавиться от такого мышления? В первую очередь: надо перестать слушать других и научиться слушать собственное сердце. Это тяжело. Да что там говорить, это самое тяжелое, что вообще может быть. Но другого пути нет. Во-вторых надо учиться находить в словах людей и в написанных строках то, что действительно отвечает зову сердца, а не щекочет твое самолюбие.
Если для того, кто нацелен на результат, на выгоду, короче говоря, для современного человека, кратчайшим расстоянием и должна стать прямая, то для тех, кто еще чувствует луч света среди абсолютной темноты, во-первых, - не существует кратчайших расстояний, как и любых расстояний вообще, во-вторых - линия, соединяющая нас и точку внутри нас - будет уже не прямая, а... нет, не кривая. Это очень важный и тонкий момент: думая так, (если не прямая, то, конечно, кривая) - человек уже показывает, что он еще не готов начать свой путь. Что его разум еще пока слишком рационалистичен.
Верный ответ: эта линия - лабиринт.
Что чувствует человек, попавший в лабиринт? Ужас. Мысль, что ему никогда не выбраться оттуда, как заноза в мозгу, - может свести с ума. Блуждание человека в современном пространстве - это блуждания его именно в лабиринте. И вряд ли он такой персонаж сможет выбраться из этого лабиринта, пока его рацио не будет сломлено.
Как Тесей смог выбраться из Лабиринта Минотавра? Ему помогла нить Ариадны. Но человек, который нашел свою нить, ведущую к выходу, нужно ли ему идти к нему? Смысл, сама рациональность выбора рушиться на глазах, как только ты находишь ответ.
Найдя ответ к решению математической задачи, имеет ли смысл дорешивать ее до конца? Есть ли разница? Я думаю, что нет.

Разве нужно будет идти к выходу из своего лабиринта, если нить - в твоих руках. Вовсе нет. Потому что, чувствуя эту невидимую тонкую нить в своем сердце, ты уже вышел из него, ты уже свободен. Интересно ли тебе будет посмотреть, а что там - за выходом? Каждый решает сам. Быть может, там и вовсе ничего нет. А жизнь вся наша - это лишь поиск этого выхода, но поиск - без нити, а значит и выход-то один: смерть. Держа в руках нить, ты держишь в руках собственную смерть. Не все ли тогда равно - где и когда тебе умереть.
Что же это за нить, что и поможет вывести из лабиринта жизни и математической задачи?
Эта та нить - которую тебе должны подарить, как подарила своему возлюбленному нить Ариадна.